Глава 25. Ужин при свечах

Когда я снова открываю глаза, пламя в настоящем камине уже искрит, трещит и освещает контуры обнаженной мужской спины.

Сидя на полу, Роберт кочергой поправляет дрова в камине. Рядом валяются спички, изрисованная бумага, и я прихожу в ужас от мысли, что он действительно мог пустить собственные рисунки на растопку.

Хотя я проснулась, мне не хочется выдавать себя. Из-за многослойности одеял и того, что камин уже топит какое-то время, в запертой маленькой комнате мне почти жарко. Видимо, Роберту тоже, поэтому он и стащил с себя футболку.

Та единственная ночь… Она действительно произошла с нами? Сейчас кажется, что я занималась сексом совсем с другим мужчиной. Я совершенно не узнаю этого, который примчался за мной на другой конец страны и обещал сделать меня счастливой. Неужели это мой гений? Тот самый гений?

Раньше никто, кроме Ба, не знал обо мне всего. И удивительно, что таким человеком стал именно Роберт, который и сам больше всего на свете не желал близости.

Я ведь должна его ненавидеть? Теперь это вопрос, хотя покидая пентхаус на Манхэттене, я не сомневалась в этом ни минуты.

Теперь мои чувства слишком далеки от ненависти.

После его слов на кладбище кажется, что в целом мире нет человека ближе, чем он. Ни с кем другим я бы не чувствовала себя так, как с ним. Впервые в жизни хочется вверить себя ему в руки, позволить решать остальные загадки той ночи, над которыми я билась столько времени в одиночестве. Как будто спустя годы одиночной борьбы за выживание, внезапно оказалось, что не я одна пережила ядерную катастрофу в целом мире. Теперь нас двое. Опустевший дом невероятно усиливает ощущение того, что мы одни в целом мире.

Маккамон был той ночью во второй машине, которая так долго не давала мне покоя. Это факт, который, кажется, больше не режет острыми углами. Я могу принять его.

Особенно если вспомнить, что, изучив дело, детектив Бар сказал, что хотя вторая машина, несомненно, была на месте трагедии, но саму трагедию спровоцировала не она. Не столкновение двух машин привело к гибели моих родителей. Стефан Бар был уверен в этом.

В таком случае, даже несовершеннолетним не удалось бы откреститься от судимости. Было что-то еще, что полицейские посчитали убедительной и нейтральной причиной для того, чтобы окрестить дело как несчастный случай.

Понятное дело, что меня ярлык «несчастный случай» не устраивал. Мне нужны были виновные. Кто-то, на ком я могла бы выместить свой гнев.

Бар согласился помочь мне и найти людей из второй машины, но он предполагал, что кто-то из второй машины не хотел, чтобы имена обеспеченных отпрысков полоскали по всей стране. Даже если они и не виноваты. И полицейским, и журналистам хорошо заплатили за молчание.

Даже после беглого осмотра этого дома, мне понятно, кто мог с легкостью заплатить любую сумму за грехи Роберта и Франсуа.

Стефан Бар оказался прав. Не зря он смотрел на факты с профессиональной отстраненностью и строил догадки, не опираясь на чувства, в отличие от меня.

А значит, может быть, и правда бесполезно искать виновных. Иногда что-то просто случается. Кто-то режет вены, кто-то мчится ночью по горному серпантину к дочери, но так никогда и не добирается до дома. Что-то случается, а еще десятки, сотни случаев не происходят, потому что в последний момент поднимается температура, лопается шина, звонит друг, которого вы сто лет не видели. И кто-то другой оказывается на той остановке, в которую на полной скорости влетает машина. На борту самолета, в котором отказывает управление. Кто-то другой прощается с жизнь, а кто-то живет и не знает, какие опасности отвел от него случай.

Впервые мои гнев и ярость, как две темных грозовых тучи, медленно движутся к горизонту. Их время вышло. Скоро небо расчистится, и мне уже виден проблеск между облаками. Стадия принятия. Когда призраки прошлого исчезают, как прошлогодний снег.

И без этого упрямого гения, ничего бы не было.

⁂

– Хочешь есть? – Роберт смотрит прямо на меня.

Понимаю, что он уже давно изучает меня, пока сама пялюсь невидящим взглядом сквозь него.

Делаю глубокий вдох. И наконец-то сбрасываю тяжелое одеяло.

– Очень хочу. Я нашла в твоем шкафу футболку, можно?

Роберт молча смотрит на короткую футболку и завязанную на талии простынь, которая расходится высоким вырезом от бедра. Кивнув, поднимается с пола и приносит сюда же на ковер большой поднос с консервными банками.

Сползаю с кресла, в котором спала, к нему на пол. Запахиваю простыню, чтобы не сверкать голыми ногами, но изобразить мумию все равно не получается. Ноги ниже колен так и остаются голыми.

Роберт упрямо смотрит только на запасы на подносе.

– Свежих в доме продуктов нет. Вот все, что я нашел в кладовой на кухне.

Хмыкаю, рассматривая наш ужин. Консервированные сосиски, шоколадный пудинг без срока годности, химический сок, бутылка вина, арахисовое масло, джем и бутылка горчицы.

– Этот пудинг пережил бы даже апокалипсис, ты уверен, что его можно есть?

Роберт улыбается, пока вскрывает консервным ножом банку с сосисками.

– Я все детство питался такими.

У меня отвисает челюсть.

– Не верю! Это же консерванты, красители и тонна сахара! Ничего полезного.

Роберт пожал плечами. Подцепил сосиску вилкой и щедро выдавил горчицу.

– Серьезно. Я рисовал целыми днями, а мать потакала всем моим капризам Брокколи? Ха. Тащите пудинги. Думаешь, меня волновала полезность продуктов в детстве?

– Такое нельзя слушать на трезвую голову, – ставлю перед ним бутылку вина и штопор. – А почему на ней нет этикетки?

– Коллекционное, наверное.

Перехватываю его руку.

– Тогда может не надо?

– Только если сама не хочешь. Я не пью, а значит судьба у него одна – стать уксусом.

О бокалах Роберт подумал заранее. Хотя учитывая наш ужин из консервных банок, и пить правильнее было бы с горла.

Бокалы были под стать дому. Наверное, из тех буфетов в столовой. Тяжелые, хрустальные и пыльные. Я вытерла оба своей же простыней, а после Роберт налил мне вино, а себе ярко-желтый сок, при создании которого ни один апельсин не пострадал.

Вино было густым и насыщенно-красным. Мы чокнулись, и хрусталь тихо звякнул. На вкус вино было терпким, сладким и густым. Удивительно, это было самое вкусное вино, которое мне доводилось пить.

Я открыла арахисовое масло и окунула в него бледную сосиску из банки.

– Но на той фотке… в кабинете, – вдох-выдох. – Ты не был толстым, а с таким питанием иначе и быть не могло.

– Я был упитанным мальчиком. Но к тому времени в Академии я уже потреблял алкоголя больше, чем калорий.

– А спорт?

– Я занимаюсь лет пять, наверное. Спорт здорово разгоняет кровь и прочищает мозги. Я не стараюсь стать культуристом, движение стимулирует творчество.

– Понятно, – кивнула я, делая большой глоток вина.

– Что понятно?

– Понятно, кто прочистил тебе мозги и пробудил такой интерес к спорту.

Роберт закатил глаза.

– О боже, не все в моей жизни сводится к Шарлотте.

– Да неужели?

– Если бы я следовал ее убеждениям, то сидел бы в позе спящего льва в обтягивающих лосинах. Шарлотта горой стоит за йогу и то, что медитации дают творческим личностям гораздо больше, чем железо. Денни, если уж на то пошло, ты в моей жизни значишь куда больше.

Дрова тихо трещали в камине, огонь завораживал. Я потянулась к бокалу и осушила его залпом.

– Ты тоже. В моей.

И куда девалось все мое красноречие?

Роберт подлил вина. Вытянул ноги, штаны он так и не снял. Тоже посмотрел в огонь, потянулся за кочергой и сказал:

– Спроси меня о том, что ты действительно хочешь знать. По-моему, пора поговорить об этом прямо.

Я зачерпнула арахисового масла и заела джемом. Потянулась за вином. Роберт ждал.

И дождался.

– Расскажи мне, что произошло той ночью, Роберт?