Глава 24. Особняк на холме

– О, – выдохнул мистер Закси совершенно другим тоном. – Мои соболезнования, мистер Маккамон. Жаль, что вы не смогли приехать вовремя. Мы с честью проводили в последний путь вашу матушку. Хотите осмотреть склеп?

– Позже, – сухо ответил Маккамон. – Не оставите нас одних?

Закси оглянулся, явно не понимая, что такого уважаемого человека может связывать со мной.

– Не думаю, что вам стоит вмешиваться, мистер Маккамон, – пытается отговорить его смотритель. – Мисс явно не в себе, ее родители…

– Я знаю.

Этот ответ, как удар хлыстом. Как последний рубеж.

Теперь Маккамон тоже знает правду.

Закси кивнул, что-то пробормотал на счет чая, а после мы наконец-то остались одни.

– Каждый раз, когда я здесь был, я всегда только смотрел издали, – сказал Роберт громко, перекрикивая шорох дождя. – Никогда не мог подойти к могилам ближе. Я приходил, даже несмотря на то, что мать всегда отчитывала за то, что я вообще ходил сюда. Она боялась, что люди узнают правду, и считала, что мне здесь нечего делать.

Вцепившись в газонную траву так крепко, словно меня уносило течением, я молчала.

А Роберт продолжил:

– В последний раз я стоял с другой стороны, еще дальше, но все равно видел, как ты вышла из того леса. Только после узнал, что ты сбежала из детского дома и чуть не умерла от голода из-за того, что заблудилась в заповеднике. Я почти подошел к тебе, но увидел темную машину, откуда вышли те строгие люди в костюмах, и женщину в яркой одежде, которая выбралась из нее последней. Помню, как меня поразил контраст ее одежды с твоей и всех, кто был на кладбище. Она забрала тебя с собой, а с тех пор все время успокаивал себя, что просто не смог бы подойти и извиниться, потому что тебе было не до меня. Но, знаешь, все это чушь собачья. Я просто трус. Несмотря ни на что, во мне никогда не было такого же стержня, как в тебе. А когда снова попытался найти тебя, ты уже сменила имя и уехала отсюда. Все, что я мог… Это заказать доставку цветов и чтобы другие люди смотрели за этими могилами, раз ты здесь больше не появлялась.

Капли скользили по щекам. Одежда теперь была полностью мокрой. Я посмотрела на белые лепестки пионов, словно побитые ржавчиной.

– Хочу знать, как это про… – голос, скрипучий, как несмазанная калитка кладбища, оборвался на полуслове.

Горло прожгло болью, и я закашлялась.

Сухой саднящий кашель, казалось, выворачивал наизнанку. Каждый новый вдох заставлял кашлять еще сильнее. Я давилась дождем, кашлем и слезами, и больше всего хотела расцарапать собственное горло, лишь бы этот зуд прекратился.

Роберт поднял меня с земли и крепко прижал к себе, и сотрясавший кашель вдруг перешел в плач. Глубокий, сильный, отчаянный. Я цеплялась за его кожаную куртку, разрывая противоречивыми желаниями оттолкнуть или прижаться сильнее.

Хриплый тембр его голоса обволакивал, успокаивал и согревал. Роберт водил руками по спине и мокрым волосам. Я растворялась в нем, глотая слезы, как вдруг меня словно швырнули с небес на землю.

Вскинув голову, уставилась на него, чувствуя, как в глазах закипают слезы.

Как он смеет говорить мне то, что сказал только что? Конечно, он ведь был на кладбище в тот день, мог слышать слова Ба, но разве не понимает до чего жестоко повторять эти слова?! Сейчас? Как больно слышать их именно от него?

Мне бы сорваться и наброситься прямо на него, как в детском доме когда-то, повалить в грязную лужу и начать вбивать зубы в глотку, потому что не готова слышать эти слова от него.

Это простейшие первобытные инстинкты – мстить и защищаться, но сейчас все настройки сбоят, а принципы еще прошлой ночью полетели к чертям. Моя кожа до сих пор пахнет этим мужчиной, хотя дождь и пытается добраться до тела и смыть чужие запахи.

Сил хватило только на то, чтобы оттолкнуть его от себя и отшатнуться самой.

– Что… ты… сказал? – зубы отбивают чечетку.

А скрипучий голос не узнать. Наверняка, у меня и видок тот еще.

Роберт бледен, но серьезен. Больше не глядит на меня тем высокомерным взглядом, как на кухне, в кои-то веки мы на равных. Ловлю себя на мысли, что знаю даже крапинки в его глазах, не говоря о большем. Как? Когда я успела с головой утонуть в этом мужчине?

– Я больше не отпущу тебя.

Тряхнула головой, так что с мокрых волос полетели брызги.

– Нет, после…

Во взгляде – непонимание. Значит, не специально произнес то, от чего у меня моментально подгибаются коленки. Может быть, вообще забыл, что ляпнул, и теперь не станет повторять. И тогда я смогу уйти. Хотя уходить мне некуда. До появления Роберта, путь на кладбище был тупиковым, и меня это устраивало.

А сейчас… в этой туманной дымке мороси, стелящейся по холмам, появился другой неожиданный путь.

«Ты еще не знаешь, каким я могу быть настойчивым», когда-то сказал он мне. Похоже, он говорил правду.

С запозданием понимаю, что пятилась все это время, аккуратными маленькими шажочками, но Роберт делал один шаг вместо трех моих.

В антрацитовых глазах появилось что-то еще, кроме силы, уверенности и нежности. Это выбивает почву из-под ног. Ни один мужчина не смотрел на меня так. Ни один еще не становился причиной моих величайших наслаждения и боли одновременно. Эмоции смешиваются таким тугим клубком, что не разрубить.

Я умею только убегать, у меня никогда не хватало мужества, чтобы остановиться и встретиться с этими чувствами лицом к лицу. Я подалась им той ночью, которая, как думала, станет для нас с Робертом последней, и оказалась не готова к тому, что Роберт не захочет оставаться частью прошлого. И что наша история еще не закончилась.

Маккамон опускается на колени перед могилой моих родителей. Для меня это как всадить нож в открытую рану, в которую предварительно насыпали соли.

Каждое его слово, как загнанный под ноготь гвоздь, но вместо того, чтобы бежать от этой боли, я как будто приросла к сырой земле, завороженная тихим голосом.

– Я никогда не знал вас, а вы не знали меня. Хотя последние двенадцать лет меня убеждали, что ваши жизни отнял именно я. У меня не было причин не верить матери или Франсуа, поскольку мои воспоминания о той ночи очень обрывочны. Я даже не знаю, что из того, что мне говорили, правда. Я вернулся сюда, чтобы наконец-то узнать. И еще, чтобы вернуть вашу дочь. Она лучшее, что было в моей жизни. Может быть, вы были бы против… Если бы знали обо мне все, что знает она… Но я обещаю… Сделать все, чтобы она стала счастливой. Если только она позволит мне это.

Последние слова он произнес, глядя на меня.

Потом поднялся, медленно вытер большими пальцами слезы с моих щек и повторил те самые слова:

– Идем домой, Денни.

⁂

Меня так трясло от холода и всего остального, что я не удержалась бы на байке. Поэтому Роберт принял решение оставить железного коня в сарае смотрителя, среди лопат и кирок, и вызвать такси. Но в крохотном городке, в непогоду машину пришлось бы ждать целую вечность, как и попутки. Мистер Закси вызвался сам отвезти нас на своем зеленом грохочущем пикапе, причем он даже не спрашивал у Роберта адрес. Кладбище пришлось закрыть раньше положенного, но желающих бродить среди могил под дождем и так больше не нашлось.

Мы не повернули в город, чье название я столько лет пыталась забыть и вычеркнуть из памяти. От кладбища взяли левее, по серпантинам, которые опоясывали границу заповедника. Грузовик пыхтел и возмущался, но исправно лез в гору.

Мистер Закси вопросов не задавал, хотя поглядывал на нас с любопытством.

Вскоре грузовичок затормозил перед коваными воротами. Роберт выбрался под дождь и открыл их ключом. Потом вернулся в кабину.

Закси повел грузовик по аллее между платанов, которые давно сбросили листья. Среди них мелькали красные клены и ярко-желтые до поздней осени тонкие деревца, чьи стволы обвивал насыщенно-зеленый плющ. Даже в дождливом сумраке это смотрелось красиво.

А когда сад расступился, дорога вывела нас к дому.

Это был особняк с колоннами, вероятно, выстроенный еще колонизаторами. Левый бок дома обвивал плющ, толстые ветки блестели от дождя и дрожали на ветру так, словно дом радуется возвращению хозяина.

– Попросить кого-то из города завести вам продукты? Без транспорта до города вам не добраться в такую погоду.

– Это было бы прекрасно, – кивнул Роберт. – В доме не так много запасов.

– Тогда я попрошу сына, – кивнул Закси. – Он может и байк пригнать, не волнуйтесь, мистер Маккамон, он водит очень аккуратно.

Для меня фраза об аккуратном вождении, сказанная Маккамону, звучала как сарказм высшей категории, но, похоже, Закси не имел в виду ничего такого. Только то, что байк доберется в целости до дома.

Роберт протянул Закси наличные и на продукты, несмотря на протесты. Выбрался из кабины первым и остался под дождем, ожидая мое решение.

Я тихо попрощалась со смотрителем и переползла через двойное потертое сидение. Роберт подхватил меня за талию и поставил на землю.

– Я прикрою ворота! – крикнул Закси, захлопнул за нами дверцу, и пикап двинулся в обратный путь.

Терасса с левой стороны дома, обвитая плющом, сейчас тонула в тени. Должно быть, летом было приятно – сидеть в ротанговой мебели, брошенной сейчас на растерзание стихии, попивать холодный персиковый чай и слушать сверчков в затухающем летнем зное.

Не знала о наличии таких особняков на горе. Мы жили в городе, и я мало интересовалась окрестностями в ту пору. А все мои одноклассники тоже были из среднего класса, потомственных аристократов, таких как Роберт, в моем классе точно не было.

Роберт толкнул массивную дверь, выкрашенную белой краской, и вошел первым. Щелкнул выключателем, но огромная трехъярусная лампа в холле никак не отреагировала. Я оглядела огромный холл, заставленный мебелью, укрытой чехлами. Такое ощущение, что мы вломились в музей.

– Электричества так и нет, – сказал Роберт. – Я успел позвонить в контору, но они, похоже, сегодня уже ничего не сделают.

– Как давно ты приехал? – спросила я, стоя почти на пороге. С меня ручьем текла вода.

– Часа два назад. – Роберт оглянулся, а я развела руками, указывая на натекшую с меня лужу. – Да плевать, Денни. Нужно срочно переодеться. Идем.

Он потянул меня влево, толкнул запертые створки дверей. Здесь было темнее, окна почти полностью скрывал плющ. Вроде столовая, в центре которой огромный темный стол, явно родственник того столу, что Роберт заказал в мою спальню в доме на Манхэттене. Вот откуда у него тяга к антиквариату.

Вокруг стола дюжина стульев в чехлах, а в буфетах с пыльными стеклянными дверьми полки прогибаются от количества посуды. Воздух спертый, сухой и пыльный. Тишина угнетает, только за окном шелестит дождь, пока капли барабанят по плющу.

Роберт, точно зная, куда идти, пересек столовую и двинулся дальше.

Теперь мы оказались в кабинете. Здесь пыли было еще больше, а я узнала картины на стенах. Они цветные, но эти мазки кисти ни с чем не перепутать – их явно создал Роберт.

– Они твои? – спросила шепотом.

Теперь мне кажется, что мы воры в погоне за антиквариатом.

– Все картины в этом доме только мои. Их тут столько, что топить ими можно. В детстве я только и делал, что стоял у мольберта.

Вазы, статуи, чучела на стенах – все погребено под слоем пыли, как будто дом оказался в центре песчаной бури. Разве в доме давно никто не живет?

– Когда умерла твоя мать?

По ощущениям из-за слов смотрителя, это случилось недавно.

– После публикации интервью Клио, – бросает он, не оборачиваясь.

Я спотыкаюсь словно о невидимую преграду. Стало ли то интервью причиной ее гибели? Ведь Клио рассказывала ужасные вещи. И если мать Роберта хватил удар из-за этого… То можно ли считать, что я отомстила? А почему он не злился на меня из-за интервью?

– Интервью здесь не причем, – говорит Роберт тихо. – Расслабься, Денни. Она болела.

Он пересекает еще несколько комнат, и становится жутко от осознания, насколько огромен дом. Здесь могли бы жить призраки, но больше похоже на то, что мы с Робертом привезли их с собой.

Наконец, он останавливается в крохотной, по меркам дома, комнате. С кроватью, камином и креслом.

– Гостевая спальня, – сказал он. – Раздевайся, а я сейчас найду одело. Боюсь, здесь нет нормальной одежды.

Мне страшно оставаться здесь одной, и Роберт читает это в моих глазах. Показывает на двери, такого же цвета, как и стены, оббитые деревянными панелями, за которыми и оказывается узкая гардеробная.

Он на ходу сбрасывает кожаную куртку, а следом промокшую футболку, оставаясь только в жестких кожаных штанах.

Мокрый батник прилип к телу. Стащить его сложно, но без него мне становится еще холоднее, под ним у меня только бюстгальтер, но и он полностью промок. Роберт появляется вовремя с охапкой одеял. Замечаю на нем какую-то бесформенную и выцветшую футболку со Звездой Смерти. На черной ткани белые разводы, словно от пятновыводителя.

Смотрю на него во все глаза. Еще не видела его в такой ужасной одежде. Которая, черт возьми, его все равно вообще не портит.

Роберт набрасывает мне на плечи плед, закутывает в него и говорит, перехватывая мой взгляд:

– Я когда кисти отмывал в растворителе, то сушил их этой футболкой. Когда-то ее носил мой отец. Тогда она казалась мне просто огромной, даже не представлял, что когда-то придется ее надеть. Не знаю, откуда она вообще здесь и как уцелела.

Ни один из нас не думал, что так все повернется, думаю я. Он стоит прямо передо мной, его руки на моих плечах. А я в его заброшенном доме – и это еще один «привет» из детства. Роберт, судя по всему, не собирался сюда возвращаться.

– Нужно растопить камин. Для этого мне придется уйти в гостиную, я видел там дрова. Ночью обещали заморозки, и других способов согреться нет.

Есть, чуть не ляпнула я. Поэтому просто киваю, когда он спрашивает, смогу ли я дождаться его здесь сама. Роберт уходит, обещав достать свечи и еду.

Джинсы нужно снять как можно скорее, пока из-за них не отсырела и кровать, на которой сижу. Когда Роберт уходит, раздеваюсь полностью. Подхватываю свою и его одежду и развешиваю на спинке единственного стула и на дверях в гардеробную. Заглянув в полупустую гардеробную, пропахшую сыростью и лавандой, нахожу простыню, полотенце и еще одну футболку. Найденное полотенце узкое, но сойдет и это.

Пытаюсь обсушить волосы, чтобы с них хотя бы не текло.

Сбрасываю с плеч плед, натягиваю белую футболку без рисунков, завязываю на талии простыню. Теперь возвращаю на плечи плед и так сажусь в кресло у камина.

Я опустошена. Выжата. Вымотана. А еще спелёнута толстым пледом так, как что не пошевелиться. Тепло проникает в тело, отогревая окоченевшие пальцы рук и ног.

Глаза закрываются сами собой.