Глава 23. Обратно в прошлое
Красные клены намекали на близость канадской границы, а низкие свинцовые тучи о том, что зима даже ближе, чем кажется. Осень вступила в свои права.
Одноэтажные и двухэтажные дома совсем не изменились, как и Академия Искусств, мимо которой промчалось такси. Даже не глядя на почтовые ящики у дороги, я все еще помнила фамилии соседей.
Тихо гавкала собака на заднем дворе и скрипели несмазанные петли качавшейся на ветру калитки, когда я вышла из такси перед коваными воротами кладбища. Только когда звуки такси стихли вдали, я, наконец, коснулась влажного металла.
Пахнуло сыростью и затхлыми листьями. Недавно шел дождь, и щебенка на дорожке все еще была мокрой.
В последний раз я была здесь десять лет назад, и тогда именно Ба подняла меня с земли, а я повисла у нее на руках, как тряпичная кукла. Она унесла меня прочь с кладбища, в новую жизнь, под молчаливый укор во взгляде людей из опеки.
Кем была Ба? Для меня всем. Для людей из госслужбы – чужим человеком, бывшей нелегальной мигранткой из Мексики, хотя теперь полноправной американской бабушкой, которая каждого ребенка отвоевывала, выцарапывала из-под опеки государства и привлекала внимания прессы, общественности и никогда не сдавалась.
Они не желали отдавать меня ей. У нее не было на меня никаких прав – когда-то мисс Джорджиана Гонзалес работала у нас домработницей. Даже в моих детских воспоминаниях она уже была далеко немолода, но не теряла ни сил, ни энергии, ни заразительного желания жить. Она была приходящим работником, убирала в нескольких домах на нашей улице, а в остальные дни недели моталась между бесконечными подработками в крохотных соседних городках.
Однажды она пришла к нам в дом не одна – с ней был худой, бледный мальчик, который с испугом цеплялся за ее юбку и лепетал только: «Ба-ба-ба». Так я впервые познакомилась с Тимом. Мне нравилось рисовать с ним, а ему нравились мои цветные карандаши, которых у него не было.
В шутку повторяя за Тимом, я тоже стала звать мисс Гонзалес – Ба.
Мне было шесть или около того, и кто бы мог подумать, что когда-то, спустя целую жизнь и еще немного, он станет мне братом.
Тим отставал в развитии, а еще у него имелся целый букет диагнозов, о которых взрослые говорили, понизив голоса, словно это было жутко заразно.
Не все взрослые позволяли беспризорникам оставаться в их доме, но в моем доме их кормили, делились одеждой, из которой я выросла. Родители много работали, и я всегда была рада шумной компании детей. Со временем Ба стала брать с собой не только Тима.
У всех были те или иные нарушения речи или развития в целом. Безжалостная жизнь прибивала их к Ба, а инстинкты самосохранения вопили о том, что выжить можно только, если вцепиться в ее цветастую юбку из последних сил. И больше она не отпускала их от себя, а они не бросали ее.
В конце восьмидесятых службы опеки смотрели на сирот и бездомных сквозь пальцы, а на периферии и вовсе работали так себе.
А спустя какое-то время Ба сказала, что им нужно уехать.
Мы провожали ее всей улицей, собирая в дорогу вещи для ее воспитанников. Как я узнала многим позже, после продолжительной войны, опека выиграла тяжбу, и одного из ее воспитанника силой вернули в детдом. Не желая это оставлять, как есть, Джорджиана подалась в большой город, чтобы добиться законной опеки над детьми. На это ушел не один год, но под ее напором сдалась даже бюрократическая махина. Кого-то она усыновила, над кем-то ей дали опеку, а я росла и постепенно забывала ее. Родители наняли другую помощницу по хозяйству – старшеклассницу, которая иногда заменяла мне няню.
Как вдруг однажды… все кончилось.
Остались две могилы и я, все еще живая, но уничтоженная.
Я так и не приняла эту боль. Для девочки десяти лет ее оказалось слишком много. Больше, чем можно вынести.
Да и слишком неожиданно все произошло. Еще вчера я сидела дома на диване перед телевизором, ожидая родителей, а в следующий полдень неизвестные чужие тетки, деловито прохаживаясь по дому, уже складывали родительские вещи в коробки. К вечеру вместо дивана, знакомой комнаты и лиц, я уже сидела на скрипучей кровати в сиротском доме, загнанная в угол недружелюбной стаей местных девиц.
Пересказ событий, перевернувший мою жизнь, в утренних газетах вышел сухим и коротким – «Дорожное происшествие на горном серпантине». В густом тумане на вершине одна машина столкнулась со второй. Никаких имен, подробностей и уточнений.
Никто не выдал бы на руки десятилетней девчонки материалы дела, а живых родственников, кто мог бы отстоять мои интересы, у меня не осталось. Штрафы, компенсации и залог были выплачены – для меня совершенно астрономические суммы, – а дело закрыто и передано в архив. Конец истории. Попрощайся с домом.
И меня увезли.
Работа психолога в детском доме оставляла желать лучшего. Это был пожелтевший от выкуренных сигарет толстый мужчина, который выдыхал слова, как дым: «Понимаешь…. Твои родители умерли».
Я не понимала. Не знаю, как так вышло, но я дожила до десяти лет, совершенно не сталкиваясь с таким явлением, как смерть. У нас не было хомяка или золотых рыбок, которые своим примером продемонстрировали бы мне жизненный цикл каждого живого существа. А в сказках целую и невредимую бабушку вытаскивали даже из волчьего живота.
У меня не было никого, кроме родителей, которые однажды просто взяли и исчезли. Я даже не видела их тела. Мама скончалась на месте, папу успели доставить в больнице, но его сердце не выдержало во время операции. Гробы, в которых социальная служба их хоронила, были закрытыми.
«Понимаешь, они умерли».
Я не понимала. Стадия «Отрицания» переходила в «Гнев» и обратно по несколько раз в день. Долгожданное понимание не наступало. Я крушила общую спальню, дралась с теми, кто пытался указать мне на мое место новичка. Я не желала вписываться в иерархию детдомовских воспитанников. И меня снова и снова приводили к желтому мужчине, который с тоской косился на пачку сигарет и вздыхал: «Понимаешь…».
Я не понимала.
Я была уверена, что меня обманывают. В первый раз сбежав из детского дома, я примчалась на кладбище и стала рыть могилы, чтобы доказать, что это ошибка и в гробах не мои родители.
В другой раз я вернулась к нашему дому, всем сердцем веря, что они ищут и ждут меня, как и я их, но дом оказался заперт, а на газоне красовалась табличка «Продается. Собственность государства».
В голове просто не укладывалось, как прежняя жизнь может просто взять и исчезнуть за какие-то двадцать четыре часа. Ни школы, ни друзей, ни дома, ни родителей. Ничего.
Помню, что, каждый раз, когда меня увозили обратно в детдом, кричала так, что теряла голос. Меня запирали в карцере с мягкими стенами, на которые я бросалась, как дикая кошка. Через время меня выпускали, ругали, я снова дралась, кусалась, выла и сбегала.
Когда я в очередной раз сбежала, то в ночной темноте не туда свернула и благополучно заблудилась. Рядом был заповедник.
Несколько дней я скиталась по лесу, а после какая-то иная сила вывела меня прямо на кладбище. Помню, что легла на надгробные плиты и поняла, что сил больше нет. Ноль. Через несколько дней мне должно было исполниться одиннадцать, но я предельно ясно понимала, что больше так не могу. Не доживу.
И тогда на кладбище в сопровождении служб появилась Ба.
Она узнала о трагедии из газет, даже вернулась в город и, как оказалось, уже воевала какое-то время за то, чтобы меня отдали именно ей. Но получала отказы. Много отказов по разным причинам, но после всех моих побегов и головной боли эти люди были только рады избавиться от меня каким угодно способом.
Это, впрочем, не мешало им выражать вслух свои опасения, что у нее не получится совладать с моим буйством. Когда она подошла ко мне на кладбище, то в их глазах сквозила плохо скрываемая неприязнь. Отличные психологи и педагоги ничего не добились в отношении меня, а что может она, какая-то уборщица мексиканка без образования?
А она обняла меня и сказала:
– Пойдем домой, Денни.
⁂
Последующие несколько лет после трагедии я все чаще, лежа ночами без сна, думала о второй машине. И о человеке за ее рулем.
Как сложилась его жизнь после всего? Достаточно ли он страдал, а может быть, он остался инвалидом после аварии? Честно сказать, я надеялась на это. С озлобленной ненавистью мечтала о том, чтобы эта ночь на серпантине и для него тоже стала неутихающим кошмаром.
Годами изводила себя. Мыслями и вопросами, на которые никто не мог дать ответов. Письма в полицейское управление и архив результата не дали. Материалы дела никто не собирался раскрывать. Особенно пострадавшей стороне.
Ба всерьез боялась, что я свихнусь. Или что еще хуже стану их искать. Она втолковывала мне о прощении и о том, что нужно жить дальше. Кое в чем органы опеки оказались правы – мое упрямство ей оказалось все равно не победить.
И однажды, измотанная кошмарами и неизвестностью, я поняла, что проще всего сбежать. Забыть. Вычеркнуть из памяти прежний адрес, воспоминания, соседей, друзей, одноклассников и даже собственное имя. Стать другой.
Ба не одобрила моего тотального отказа от прошлого, но я убедила ее, что, только став другим человеком, смогу наконец-то жить дальше.
В шестнадцать я получила новое удостоверение личности – и Дениза Найтингейл окончательно сгинула в прошлом. Умерла на кладбище от голода, рядом с могилой собственных родителей. Или вскрыла вены в одном из детских домов. Оба варианты были возможны в моем состоянии.
А вот Денни Стоун была другой. Ее жизнь в шестнадцать только началась – она отправилась в колледж, закончила его с отличием и после перебралась в Нью-Йорк, где ее ждала карьера журналистки.
В восемнадцать мне стало доступно наследство, не много, но на кое-что должно было хватить. И съехав от Ба, первым делом я арендовала квартирку, а вторым – наняла частного детектива. Мысли о второй машине никуда не делись, оставались рядом, как назойливые липкие мухи.
Детектив сказал, что не стоит ждать мгновенного результата. Иногда я даже забывала о скупом на слова, седом полицейском в отставке, от которого раз в месяц на телефон приходило короткое сообщение:
«Новых данных по вашему делу нет».
Только однажды сообщение от Стефана Бара пришло не в срок и с непривычным текстом:
«Есть новые данные, жду звонка».
Стефану удалось заполучить одну из фотографий, сделанных на месте происшествия – ее копия только чудом сохранилась в собственных архивах местного журналиста. Двенадцать лет назад ему запретили публиковать эту фотку в газете. В прессе не должно было быть никаких фактов, которые могли указать на тех, кто причастен к аварии.
На фотке была изображена залитая кровью серая толстовка с синим логотипом Академии, брошенная на трассе. На фотографии Маккамона все три парня были одеты именно в них.
– А вот тут, видите, как топорщится ткань? – сказал детектив, ведя пальцем по окровавленной одежде, а я качнула головой, борясь с наступавшей тошнотой. – Я увеличил эту часть снимка, чтобы было понятней.
Мне все равно понятно не было, даже когда он протянул второй кадр.
– Журналист хотел, чтобы кадр вышел впечатляющим. Он признался, что сам расправил именно окровавленную толстовку так, чтобы логотип Академии был хорошо виден в кадре.
– Именно окровавленную? – повторила я. – Это значит, что там была и другая одежда?
– Он приехал на место происшествия уже после того, как всех пострадавших увезли на скорой, но до того, как полиция окончательно зачистила трассу. Он искал кадр, но эвакуаторы уже забрали машины, а нигде не было ни крови, ни осколков, которые можно было использовать для визуализации трагедии. И тогда он заметил груду тряпья на обочине. Он развернул серый флис и внутри оказался вот этот окровавленный батник. Журналист расправил его так, чтобы был виден логотип, и сфоткал, а вот эта полоса ткани, которую видно на увеличенном снимке, это тот самый второй батник, поверх которого он лежал.
– Они оба были в крови?
– Нет. Только один.
– И что это значит?
– Из-за того, с какой тщательностью скрываются детали трагедии, предположу, что во второй машине были несовершеннолетние. Косвенно логотип Академии на одежде это подтверждает, но это не точно. Обслуживающий персонал и преподаватели носят такие же. Но, учитывая количество одежды, могу предположить, что в машине их было как минимум двое.
А после я согласилась с тем, чтобы детектив просмотрел биографии выпускников того и следующих годов. А вдруг могли быть зацепки?
Зацепок не было. Да и откуда им было взяться, ведь Маккамона отчислили даже раньше той ночи, а Эйзенхауэр, потеряв зрение, так и не вернулся в Академию.
Прошлое, от которого я столько бежала, пряталось рядом, посмеивалось, подстраивало события и встречи, а теперь, небось, хохотало до слез от того, как удачно все сложилось.
Если бы меня привели на кладбище даже с завязанными глазами, даже через дюжину лет, я бы все равно нашла их. Две могилы на обочине.
Мистер и миссис Найтингейл.
Падаю на влажную траву перед надгробиями. Зачем столько времени бежать от прошлого, если все это лишь виток, сходящийся в конечной и начальной точке. Кладбище. Я ушла отсюда и вернулась сюда же, когда узнала то, о чем детектив сказал, что, вероятно, ему никогда не удастся узнать всей правды.
А я узнала.
Не знаю, кого оплакиваю под этим низким небом цвета графита. Наверное, всех. И особенно вчерашнюю ночь. Все это время он жил рядом. Жил, трахался и рисовал чертовы картины.
Как сильно я мечтала о том, чтобы однажды посмотреть человеку из второй машины в глаза…
Разве могла представить, что увижу еще больше боли, незажившей, не пережитой? Такой же острой, как моя. Во взгляде Роберта до сих пор таятся знакомые осколки боли, которые режут изнутри. А о взгляде Эйзенхауэра страшно даже думать.
За спиной поскрипывает гравий. Кто-то идет по дорожке, может быть, смотритель кладбища.
Джинсы набрали воды из-за мокрой земли. Запах земли и прелой листвы напоминает о тех днях, когда я бродила по заповеднику, сбежав из детдома, голодная и без единой мысли в голове. Сейчас ощущаю такую же слабость в теле и такое же отчаяние. Тогда Ба вернула меня к жизни, а сейчас?
Пошел дождь. Капли жалят холодом, стекают по лицу, а волосы тяжелыми локонами облепили шею.
Краем глаза вижу темную коренастую фигуру в темном дождевике и почти рыбацких сапогах.
Незнакомый голос, заглушаемый дождем, опасливо спрашивает, в порядке ли я. Не хочу отвечать очевидное, просто хочу, чтобы меня оставили в покое.
Мужчина неуверенно продолжает о том, что в его будке есть горячий чай и сухая одежда, что лучше бы нам убраться из-под дождя, это не летний теплый ливень, теперь это затяжной осенний, он идет уже неделю, делая передышки в несколько часов.
– Уходите, – шепчу едва слышно.
Голос почему-то охрип.
Только вопрос времени, когда смотритель вспомнит упрямую девочку из прошлого, которая однажды пыталась выкопать гробы на этих заброшенных могилах.
– Господи Иисусе! – Вдруг выдыхает мужчина. – Неужели вы та самая?…
Собственно, вот. Такое не забывается. А еще никто, кроме меня, не навещал эти могилы. Хотя ветер и треплет букет пионов в подставке для цветов. Может быть, кто-то оставил их здесь по ошибке.
– Скоро стемнеет, мисс Найтингейл. Вы должны уйти. Прошу вас… Иначе мне придется вызвать полицию.
Это больше не я, так какая разница?
К тому же я не нарушаю правил (пока), а значит, и задерживать меня не за что, но у кладбища есть часы посещения и если останусь, то повод вызвать полицию у смотрителя появится.
Заглушая дождь и увещевания смотрителя, вдали громко ревет мотор. И, к моему удивлению и ужасу смотрителя, его рев становится только громче. Он не затихает, он приближается.
Разрывая тоскливую тишину и шорох капель, рассыпая на поворотах гравий, черный и блестящий из-за воды и хромированных деталей железный конь несется в нашу сторону.
Смотритель благопристойно, но от души ругается.
Байк тормозит поодаль, и на кладбище снова воцаряется тишина. Закованный в черную кожаную броню мужчина не спешит. Даже несмотря на опущенное черное забрало шлема, я явственно ощущаю на себе его взгляд, от которого мое сердце сначала затихает, а после заходится в частом рваном ритме.
Он ждет моей реакции и, если сорвусь и побегу, он тут же выжмет газ и пустится в погоню. Теперь больше не убежать. Ни мне, ни ему.
– Что вы себе позволяете?! – вопит смотритель, перекрикивая дождь, и прибегает к единственному доводу: – Я вызову полицию!
Капли барабанят по байку и шлему, стекают с кожаной одежды. Уверена, что байкер даже не смотрит на него.
Он разжимает руки в перчатках, ослабляя хватку на руле. Медленно касается шлема. Эти мягкие, неспешные движения обманчивы – именно так укротители ведут себя рядом с дикими напуганными животными.
Шлем, как оторванная голова, остается на сгибе локтя, но я продолжаю смотреть только на черное забрызганное дождем забрало.
И слышу, как он произносит твердым, как лед, голосом:
– Не нужно полиции, мистер Закси.
– А вы, собственно, кто такой, молодой человек?! – вспыхнул смотритель, хотя ему и лестно, что возмутителю спокойствия известно его имя.
– Мое имя Роберт Маккамон.