Глава 32. Взаперти

– Сядь рядом с ним.

Я послушно опустилась, невзирая на то, как сильно при этом задралось мое короткое платье. Франсуа привязал и меня к шкафчику.

А после опустился напротив, тоже на пол, откинул голову назад, вытянув ноги перед собой и закрыв глаза. Столько было мест, а он сел на пол возле плиты.

– Роберт уже рассказал о той ночи?

– Только то, что помнил.

– То есть почти ничего?

Я не собиралась подсказывать Франсуа, поэтому только кивнула.

– Тогда приготовься слушать. Времени как раз должно хватить.

– Для чего?

Франсуа ответил мне тем же – проигнорировал мой вопрос. Как артист перед выступлением, он словно вслушивался в вступительные ноты оркестра. А после выпрямился, подтянулся, даже сидя на полу. Слепые глаза вспыхнули пламенем.

Час пробил. Звездный час.

– В свои пятнадцать, когда Роберт только поступил в Академию, он ни черта не знал жизни. Смотрел круглыми глазами все: девушек, пиво, вечеринки. Слушал лекции так, словно с ним разговаривали сами Боги. А еще, черт, все словно с ума посходили, когда узнали, что с нами будет учиться сам Роберт, мать его, Маккамон. Это было невыносимо.

– Невыносимо для такого, как ты, Франсуа?

– Всего в своей жизни я добивался сам! Потом и кровью. Годами я изучал навыки и работы мастеров. Совершенствовал технику, добивался академически точных изображений. Я жил абстракцией. В нищете, голоде, откладывал каждую копейку. Учился между подработками. И наконец, исполнилась моя мечта – я поступил в Академию. А после… появился Роберт. И даже раньше, чем он приехал, он уже считался самым перспективным молодым художником. Весь кампус стоял на ушах. И все, чего я добился трудом, ушло к этому юному дарованию, который даже прописных истин не знал толком!

Франсуа перевел дух.

– Он был весь такой правильный. Хотя и говорил, что пил дома, но знаешь… Между тем, когда таскаешь элитный алкоголь из маминого подвала и напиваешься дешевым пойлом, которое не допил твой отец, потому что отрубился раньше, есть огромная разница. Над ним смеялись, но могли бы громче, если бы его талант не был так очевиден. Для всех и каждого… Кажется, это была очередная вечеринка, где опять восхищались набросками Роберта, которые он в спешке набросал на лекции… А я уже изрядно набрался. И сказал, что могу лучше. Что добьюсь, стану лучше. Все они рассмеялись мне в лицо. Сказали, где я – сын алкоголика – и где Роберт, который начал рисовать еще в пеленках.

Рядом со мной громко застонал Роберт. Эйзенхауэра аж подбросило. Черты лица исказила ненависть. Сколько лет он прятал истинные чувства? И почему теперь решил, что время правды пришло?

Почему именно теперь? Я украдкой оглядела темную кухню, но ничего не зацепило взгляд.

– В ту же ночь я пообещал самому себе, что сделаю все, что испортить жизнь этому гению.

В окна хлестал дождь и тяжело дышал Роберт. Стараясь не делать резких движений, коснулась руки Роберта и почувствовала, как он сжал ее в ответ.

– Тебе это удалось.

– Почти. Но ведь он встретил тебя… Знаешь, что он сказал мне, когда я поднялся в его спальню после того, как ты сбежала?

Ага, значит, это Эйзенхауэр его разбудил. Решил поплясать на костях, убедиться, что Роберту достаточно больно.

– Что ты его второй шанс избавиться от той грязи, которой было предостаточно в его жизни. Что с тобой он впервые почувствовал себя живым, а не трупом в склепе… Как будто он действительно мог знать, что такое ощущать себя заживо погребенным. Знаешь, как я орал, когда впервые открыл глаза в больнице и ничего не увидел? Мне кололи успокоительные по часам, со мной говорили психологи. Я принял даже это, ради Роберта.

– Ради того, чтобы и дальше портить ему жизнь?

– Посмотри на меня! И кто кому испортил жизнь, Денниза? – едко спросил он.

Франсуа сделал глубокий нервный вдох. Вот, кто никогда и ни за что не отпустит прошлое. Кто не видит ни будущего, ни настоящего, в буквальном и переносном смысле.

– Алекс тоже был правильным. Как-то, когда Роберт свалился без чувств после вечеринки, Кейн высказал мне все, что обо мне думал. Что я перегибаю палку, постоянно подначивая Роберта выпить еще или покурить травки для вдохновения. И что Роберт слишком доверчивый и идет у меня на поводу. Я стал думать, как внести разлад в отношения Роберта и Алекса, чтобы избавиться от него, ведь я был как никогда близок к желаемому. О Роберте уже пошла слава, как о вечно пьянице, а тремор рук стал сказываться на картинах. Мне не пришлось долго ломать голову, родители Кейна объявили о переезде. И когда Алекс умотал в Калифорнию, Роберт оказался целиком в моей власти. И скоро мы узнали, что его отчислили.

– Ты ведь добился того, чего хотел. Так почему не оставил его после этого в покое?

– Я и собирался отпустить его обратно к мамочке под крылышко. Чтобы он вернулся к ней таким, каким она его ненавидела. Пьяным и неспособным рисовать. Она ведь лелеяла его талант, считала, что мир испортит его мальчика. Кто же знал, что прощальная вечеринка перед отъездом Роберта, станет для нас началом конца… Той ночью, должно быть, он сказал тебе, именно Роберт сел за руль. Он и в трезвом виде водил, как девчонка из средней школы, а уж после водки…

Франсуа закрыл лицо руками. Пальцы слегка подрагивали, когда он продолжил:

– Знаешь ли ты, Денниза, что твой отец тоже был пьян, когда сел за руль? А еще они, похоже, очень спешили домой, к тебе. И ехали с превышением скорости.

– Откуда тебе это известно, Франсуа?

– Со слов полиции. Поскольку Маккамон месяц провалялся в коме, все показания приходилось давать мне.

– Но какая связь между вами и моими родителями? Почему полиция вообще рассказала вам об этом и даже не мне? Разве вы столкнулись с машиной?

– Нет. Это была не машина, хотя та еще махина.

– Роберт назвал это энтом.

– Под водкой и не то привидится. Нет, Денниза. Это был лось. Он появился на дороге перед твоими родителями, и отец смог избежать столкновения, увел машину в сторону. Все-таки он был водителем куда лучше Роберта. Хотя и это не спасло твоих родителей. Они влетели прямо в дерево, и машина сжалась гармошкой. Они ранили лося, но тот остался жив. Впрочем, ненадолго. У лосей очень плохой слух. Они не слышат приближающейся машины. Вот и нас этот лось, когда несся по дороге прямо на нас, заметил слишком поздно.

– Сука, – прохрипел Роберт, приподнимаясь. – Двенадцать с лишним лет ты убежал меня, что это я убил их.

На лице Франсуа не вздрогнул ни один мускул.

– Очнулся? – констатировал он беззлобно. – Хорошо. У тебя еще остались вопросы, Денниза?

– Ее имя Денни, – прохрипел Роберт.

– Я буду звать ее, как считаю нужным. Последний шанс, мисс Найтингейл. Сейчас или никогда.

Почему никогда? Что не так? Взгляд метался по кухне. Он привел нас сюда специально, усадил на пол напротив плиты. Закрыл окна…

Дверца духовки была опущена. Неужели Роберт даже в плите искал горелку, чтобы приготовить кофе?

– У меня еще остались вопросы, – я старалась говорить, как можно спокойней, чтобы не выдать нараставшую внутри панику. – Чем это так пахнет?

– Это пахнет газ. Из духовки.

Франсуа улыбнулся. Злой оскал, в котором не задействованы глаза. Он поднялся с пола, пнул ногой дверцу глянцевой синеватой духовки с шестью конфорками.

– Миссис Маккамон была немного старомодной и не меняла интерьер кухни, поэтому здесь до сих пор нет электрической духовки. Я рад, что она так поступила.

Роберт дернулся. Но Франсуа проверил мои узлы и даже стянул их сильнее. Они были что надо.

Меня парализовало от страха.

– Ставни заколочены, – продолжал Эйзенхауэр. – Дверь, как только выйду, я закрою на ключ. Меня здесь никто не видел, чего не скажешь от вас двоих. Когда полиция прибудет на место преступления, у них не останется сомнений в том, что это убийство.

Франсуа к моему ужасу достал из одного кармана круглую, как бочонок, свечу и спички.

– А когда концентрация газа дойдет до критической отметки… – Франсуа чиркнул о коробок спичкой, и я вздрогнула. – От вас мало что останется.

Он поднес горящую спичку к фитилю, который сначала нащупал пальцами второй руки. Мои надежды, что он промахнется или хотя бы обожжет пальцы, не оправдались. Его действия были четкими и слаженными, другими и быть не могли у человека, который прожил дюжину лет в вечной тьме.

Франсуа растопырил ладонь над огоньком, словно наслаждаясь его теплом.

– Зачем ты это делаешь, Франсуа? – прохрипел Роберт. – Отпусти прошлое. Мы сегодня видели Одри. Представляешь, она даже не помнит той аварии. Я не призываю тебя забыть, но хотя бы попробуй начать заново. Просто дай себе шанс снова стать счастливым.

– Она скатилась в щель между сидениями, Роберт, эта Одри. Пьяная студентка-давалка, невменяемая от порошка, очнулась только в больнице. Выслушала нравоучения от родителей и все. Почему именно к ней Боги были так милостивы, Роберт? Чем она заслужила это? Почему и ты, и она остались целыми и невредимыми, а у меня Они отняли зрение?

И тут я ляпнула:

– Но ведь даже слепцы могут рисовать…

Роберт поморщился.

– Творить, – быстро исправилась я. – Творить! Руки-то у тебя остались! А ведь даже те, у кого нет рук от рождения, не отчаиваются. Берут кисть в зубы…

Франсуа горько рассмеялся.

– Я добивался того, чтобы лишить тебя, Роберт, возможностей и желания творить, но сам оказался наказан. Я гробил твой талант в течение долгих лет, а ты все равно восставал, как феникс. Может быть, у Бога на тебя и другие планы, Маккамон, но пока что ты в моей власти. А с меня достаточно. Больше ты не восстанешь.

– Тебя найдут, Франсуа, – проговорил с угрозой Роберт. – Не думай, что тебе и во второй раз удастся избежать тюрьмы.

– Когда они придут ко мне, а они обязательно придут, ведь я был единственный человек, с кем ты поддерживал отношения. Так вот, Роберт, утирая слезы, я расскажу им о безутешной сиротке, которая вознамерилась отомстить человеку, убившему ее родителей. Вас видели вместе в Нью-Йорке и видели здесь. Если полиция спросит моего мнения об этом, то я расскажу им, что неоднократно слышал от мисс Стоун угрозы в твой адрес, Роберт, но не воспринимал их всерьез. Я хотел убить славу о тебе, но если нужно, я выбираю посмертную славу, лишь бы ты больше не мог создать ничего стоящего, Роберт. Хватит. Если я не могу творить, то и ты не будешь.

– Уходи, Франсуа. Я безмерно виноват перед тобой и только смерть может искупить эту вину.

– Не юродствуй, Маккамон.

– Просто признаю свои ошибки перед лицом смерти. Кажется, это так называется. Могу покаяться, если нужно.

– Не нужно, ты ведь никогда не испытывал вины. Впрочем, мне действительно пора уходить. Тошнит уже от твоей физиономии.

Когда Франсуа двинулся к двери, я думала, Роберт сейчас набросится на него или что-то в таком духе, но он просто дал ему уйти. Дверь закрылась. Как и обещал, Франсуа запер нас на ключ.