Глава 34. О прошлом

Были ли это капли дождя или слезы на моих щеках, когда я снова вытянула телефон из мокрой одежды и набрала кнопку экстренного вызова? Скорей всего, все вместе. Мне казалось, я тону и захлебываюсь – вода была везде. Я глотала слезы и не понимала, почему дождевые капли на вкус соленые. Сдавленно рыдала, глотая слова, не в силах нормально объяснить оператору экстренной службы, почему мне нужна помощь полиции.

После телефон перестал работать. Экран потух, вызов оборвался.

То ли дождь погубил его, то ли батарейка села из-за холода. Не знаю. Он выпал из моих рук, бессмысленный кусок пластика. А я поднялась из-за кустов в полный рост. Снова оглядела дом, который размывала пелена дождя и слезы в моих глазах.

Ворота гаража темнели разинутым ртом. Но в проеме никто не появлялся. В окнах света тоже не было. Куда делся Закси со своим фонариком?

Мне нужно было пересечь открытое пространство перед домом. Я собиралась вернуться. И встретиться лицом к лицу с последствиями выстрела. Двое на одного. И у обоих могло быть оружие, тогда как у Роберта его явно не было.

Один противник слеп, другой – профессиональный стрелок. Уравнивает ли это шансы Роберта? Сердце подсказывало, что нет.

Утопая в грязи босыми ногами, я пошла вперед. Десять шагов до двери, чтобы убедиться, что она заперта. Окна, окна… И окно спальни, в которой мы провели ночь, все еще открыто. Я устремилась туда.

И тогда же сзади раздался визг сирены, а сине-красное сияние взорвало ночь яркими красками.

– Стоять на месте! Полиция! Руки вверх, чтобы я их видел!

Я замерла, держась за подоконник. Потом медленно обернулась, свет фар, фонариков и мигалок ослепил, так что одну руку пришлось приставить ко лбу козырьком. Я различила мужчин в форме, которые спешили ко мне со стороны машин. Целых три штуки притормозило во дворе.

– Мисс, у вас есть оружие?

Я качнула головой. Зубы выбивали чечетку, с трудом удалось выдавить:

– Нет.

– Пройдемте со мной. Это вы звонили в 911?

– Да.

– К нам поступил еще один вызов от сотрудника. Он сказал, что в дом забрался медведь, это так?

– Нет. Он… Он… в доме. Помогите ему.

– Идите за мной, мисс, вам нужна помощь.

– Нет. Помогите ему!

Офицеру удалось увести меня от распахнутого окна, обернувшись, увидела, что входная дверь уже качается на ветру, а в окнах то тут, то там вспыхивают белые лучи фонарей.

Офицер накинул мне на плечи плед, распахнул передо мной дверь патрульной машины, я упиралась, хотела сказать, посмотрите на мои ноги, я же вам все перепачкаю, но в этот момент в доме снова раздались выстрелы.

Полицейский буквально втолкнул меня в машину и запер дверцу с другой стороны. Как и другие, выставил перед собой табельное оружие. Раздавались крики, которые тонули в завывании сирены скорой помощи, которая петляла по саду, приближаясь к дому.

По стенам особняка скользили синие и красные лучи. Искрили листья плюща, до блеска вымытые дождем.

Я припала к окну, которое тут же запотело от моего дыхания. Я требовала, чтобы меня выпустили, но никого возле машины уже не было, а от всей остальной машины заднее сидение было отгорожено.

Из кареты скорой помощи выскочили врачи. Полициейские повели их в дом.

Адский холод сменился жаром. Сердце билось так, что казалось кровь вот-вот вскипит.

Из дома вынесли носилки. Человека, что лежал на них, с головой укрыли одеялом.

Скорая взревела, сорвалась с места и умчалась. Во рту было солоно от крови, я прокусила нижнюю губу, пока глядела ей в след.

Их было трое в доме. Господи, их было трое.

Время казалось вечностью. Казалось, я вижу, как падают с неба капли, раскрашенные холодным сиянием мигалок. Возле входной двери то появлялись, то исчезали люди в форме. Во что был одет Роберт? Я поняла, что не помню.

И тогда из дома появились двое. А между ними шел кто-то третий. Шел так осторожно, словно слепец брел на ощупь.

Сердце рухнуло в пятки, я поняла, что не дышу.

Рядом с машиной возник офицер и отпер дверь, а я поняла, что боюсь выходить. Что ноги не держат, а руки трясутся. Взгляд из-за слез не желал фокусироваться на бледном лице мужчины, который шел ко мне, окруженный офицерами.

– Денни…

Только один человек из этих трех звал меня так.

Я сморгнула слезы. Роберт коснулся моих плеч, набросил на меня собственное одеяло. Мое осталось в машине, да оно и промокло, набрав натекшей с волос воды.

– Денни, – пробормотал он, покрывая поцелуями лоб и щеки.

Я не могла сказать ни слова. Только вжималась в него так сильно, цепляясь негнущимися от холода пальцами за одежду. Живой. Живой.

– Я сейчас должен уехать, – прошептал Роберт. – Нужно дать показания.

– По-почему? – заикаясь, спросила я. – А ты… вернешься?

– Как только отвечу на все их вопросы, – он продолжал улыбаться.

Мой гений, на губах которого улыбка была таким редким гостем. Сейчас под дождем, в окровавленной одежде, задержанный, он улыбался.

Прошлое, наконец, осталось в прошлом, поняла я. И это действительно было так. Отныне, когда я буду думать о «той самой ночи», я больше не буду вспоминать события двенадцатилетней давности. Они поблекли и померкли перед правдой, которая теперь известна нам обоим.

Роберт ощущал свободу. И желание жить. И быть счастливым. Он стер слезы с моих щеки, и я уткнулась в его ладонь и ответила на улыбку.

А после он меня поцеловал.

⁂

В Миннесоте после задержания Роберт какое-то время провел в том самом полицейском участке. Еще ему потребовался хороший адвокат, который все-таки смог доказать, что к смерти Эйзенхауэра Роберт не причастен.

На время судебных разбирательств я переехала в единственный в городе мотель. Было выше моих сил оставаться в огромном доме наедине с призраками, которых после происшествия той ночью стало только больше.

День ото дня с прошлого спадала пелена забытья, и с каждым новым допросом Роберта появлялись все новые подробности.

Из-за того, что был на короткой ноге с миссис Маккамон, Франсуа считал, что знает дом Роберта, как свои пять пальцев, но в особняке оказалось достаточно тайн. Роберт знал и о лазе на кухне, и о том, что у матери запрятан дамский револьвер за фальшивым дном выдвижного ящик секретера. Вокруг были леса и заповедники, и в сад миссис Маккамон частенько забирались дикие звери, хотя ей самой револьвером так и не довелось воспользоваться, было спокойней иметь его при себе.

Роберт не стал стрелять в слепого и безоружного человека, хотя Франсуа и наговорил ему всякого, чтобы вывести его из себя. Из-за раны и легкого сотрясения, которое подтвердили позже врачи, Роберт испытывал головокружение и слабость. В какой-то момент он даже не устоял на ногах и упал, а револьвер выскользнул из его рук.

Франсуа хоть и был слепым, но глухим не был. На ощупь и по звуку он нашел оружие на полу.

А после сказал, что поскольку шансов выйти сухим из воды из этой истории у него самого немного, он доставит Маккамону столько неприятностей, сколько возможно.

После этих слов он застрелился.

Двенадцать лет назад, в первые дни сразу после аварии, Франсуа давил на жалость миссис Маккамон и со временем она стала его надежным союзником. Миссис Маккамон считала зачисление Роберта в Академию огромной ошибкой, а все последующие события только укрепили ее мнение.

Пока Роберт находился в коме, Франсуа смог убедить его мать, что на самом деле делал все, чтобы остановить пагубное увлечение ее сына наркотиками и алкоголем. Хотя поступал кардинально наоборот, но Роберт не мог опровергнуть его слова, а когда очнулся, мать не верила, что такой замечательный юноша, как Франсуа, мог сам толкать Роберта к пропасти.

Сложно не проникнуться жалостью к тому, кто ослеп по вине твоего сына. Одним словом, Франсуа сделал все, чтобы мать Роберта встала на его сторону.

Отношения Роберта с матерью не ладились с детства. Именно она была готова держать его в четырех стенах ради творчества, чтобы не дать дурным людям испортить карьеру и жизнь сына, хотя отец, как помнил Роберт, был против.

Того же мнения придерживался Франсуа, хотя он в отличие от миссис Маккамон, понимал, что нельзя творить и брать вдохновение из ниоткуда, будучи запертым в четырех стенах.

Отчисление из Академии и трагедия, медицинские освидетельствования о наличии алкоголя в крови Роберта, превышающие норму, все это стало последней каплей для миссис Маккамон.

К моменту, когда Роберт пришел в себя, мать уже винила его не только в травме Франсуа, но и в гибели людей во второй машине. Хотя виновником аварии действительно был лось, именно его останки были на фотографиях, на которые я старалась не глядеть, пока пыталась переслать Роберту из участка.

После выписки из больницы мать посадила Роберта под своеобразный домашний арест, и хотя ему никогда не грозил реальный тюремный срок, сам Маккамон узнал об этом гораздо позже, а мать убеждала его, что только благодаря ей, он все еще на свободе. Хотя никакой свободой там и не пахло.

В таких условиях Роберт прожил почти пять лет. В те годы черный цвет и стал главенствующим в его картинах. Ярость, отчаяние и злость, жалость и стыд. Неудивительно, что Роберту не хватило мужества подойти ко мне на кладбище. Все это Роберт выплескивал на холст, пока однажды, спустя годы, не высказал матери в лицо.

Он сказал, что не вернется, а она, что, пока жива, даже на порог его не пустит, пусть он и прибежит к ней, поджав хвост. Роберт покинул родной город вместе с Франсуа, который обещал миссис Маккамон приглядеть за сыном.

Свое обещание Эйзенхауэр сдержал до конца. А сам Роберт вернулся домой только после смерти матери.

Все это Роберт излагал адвокату, а я слушала за пуленепробиваемым стеклом по другую сторону. Подробности двенадцатилетней давности нельзя было утаивать, иначе происходящему не нашлось бы ни единого объяснения. Пришлось поднимать прежние дела, и я снова увидела архивные коробки, которые сама же и вскрыла. Отпечатки это подтвердили.

Это было противозаконным делом, но полиция штата Миннесота, принимая во внимание обстоятельства дела и то, что раньше я была законопослушной гражданкой, ограничилась штрафом.

После мы все-таки запросили документы дела, и нам позволили изучить их нормально и без спешки.

По материалам в деле моих родителей я выяснила, что Франсуа никак не мог видеть мою мать и тем более быть с ней в последние минуты жизни. По медицинскому отчету ее смерть наступила мгновенно в результате удара, который пришелся именно на сторону пассажира.

Франсуа умело играл чувствами. В тот самый момент ему нужно было завладеть моим вниманием, ведь пока слепой говорил, я могла осмотреть кухню и, будь я способна здраво мыслить в экстремальной ситуации, то могла найти или заметить то, что могло помочь мне, а ему, соответственно, помешать. Например, нож, вилки или ножницы, оставленные на видном месте. Что угодно, что могло помочь нам освободиться.

Оказалось, что Франсуа приехал позже нашего в Миннесоту, но медлить не стал. Сразу наведался к Закси-старшему на кладбище, у которого выдался очень насыщенный день. Жители маленьких городков часто говорят обо всем без утайки, вот Закси-старший и выложил старому другу миссис Маккамон, который к тому же, в отличие от сына, присутствовал на ее похоронах, что завтра сын завезет в особняк продукты.

Чтобы договориться с Чипом у Франсуа была почти целая ночь и, судя по всему, он ни минуты не терял даром. Картины Маккамона стоят больших денег, а в особняке их было навалом. Как агент и доверенное лицо Роберта, Франсуа имел право продавать или дарить его полотна. Разумеется, в процессе разговора с Чипом Франсуа выяснил, что Закси-младший работает в полиции и тогда-то его план, вероятно, и обрел окончательную форму.

Самого Чипа только спустя несколько дней задержали на границе со штатом Висконсин. Работа копом в захолустном городке Чипу была не по душе. Вот он и согласился подзаработать деньжат.

После утреннего визита к нам, Чип звонил Франсуа, согласно распечаткам телефонных звонков, чтобы выяснить, что делать дальше. Мое желание навестить его в участке оказалось им только на руку. Франсуа приказал Чипу тянуть время, чтобы не позволить нам с Робертом скоро вернуться домой.

Но когда в твой организм влили ударную дозу слабительного, тянуть время сложно, хотя Чип честно старался.

Впрочем, Франсуа и без того уложился. Хотя в самом участке мы провели от силы час, мы с Робертом довольно много времени потратили на визит в кафе к Одри, выбор и примерку подходящего платья в магазине, поход в аптеку с последующим возвращением к Одри за добавкой кофе и тортом.

Перво-наперво, когда мы уехали из дома, Франсуа заколотил ставни окон на первом этаже и проверил плиту. Но и это было не все.

Когда Роберт, освободившись, поднялся на второй этаж, то ему в нос ударил сильный запах бензина. Похоже, Франсуа не собирался оставлять нам никаких шансов, чего не скажешь о картинах. Роберт оказался прав. Эйзенхауэр собирался спасти хотя бы наиболее ценные картины.

А чтобы выяснить это, слепому человеку требовалось время. Оно-то нас и спасло.