Глава 24.

Аня.

– Девушка, да поймите же вы, мы только фиксируем факт нарушения, но не взламываем двери, – как попугай повторяет сержант полиции Попов В.А., раскачиваясь на стуле. – Обратитесь в суд. Потом, если решение будет в вашу пользу, к судебным приставам для принудительного вселения. Иначе никак. Ну, не я эти правила придумал. Такой закон.

Я смотрю на гору картонных папок, что лежат на столе передо мной и руки сами сжимаются в кулаки.

Закон, правила, порядок, кодекс, честь, совесть - просто звуки.

Все поступают как хотят и прикрываются вышеперечисленным, лишь когда это нужно. Юра не имел права без моего ведома менять замки. И по закону ему полагается административное наказание. Но что-то мне от этого не легче.

– А если у меня там собака закрыта? – спрашиваю устало.

– Тогда это меняет дело. Что, правда, собака?

«Нет» мотаю головой. Ну, не умею я врать.

– Эх, девушка.

– Мне просто жить негде, – шепчу, едва сдерживая слезы.

– Погодите! Вы же Анна? Это за вас мне Леха звонил? Что ж вы сразу не сказали.

Я лишь растерянно моргаю, пока сержант Попов, как-то сразу воодушевившись, откладывает ручку и принимается давать указания некому Грине.

Через двадцать минут я в сопровождении двух мужчин в форме вхожу в знакомый подъезд. А еще через десять наконец-то попадаю в квартиру.

Слезы сдерживать уже просто невозможно. Поэтому часа через пол, выплакавшись, я переодеваюсь, распахиваю настежь окна, развожу в ведре горсть соли, как учила Зоя Васильевна и принимаюсь за уборку.

Мою двери, полы, очищаю пространство от негативной энергии. Конечно, по-прежнему не особо веря во все эти хитрости. Но лишь бы сработало!

В нашей с Андреем спальне бардак. Юрка все переполошил. Деревянную шкатулку забрал. Там было тысяч пятьдесят. Жалко, но не настолько чтобы снова плакать. Моя мама бы сказала: «Спасибо, что взял деньгами». А я озадаченно вздыхаю и принимаюсь собирать в пакет одежду Андрея. Джинсы, свитера, пару футболок.

Прикладываю одну из них к груди. Вдыхаю запах, а она не пахнет. Новая совершенно. Андрей так и не успел надеть. И это так странно… Вещи еще есть, а человека уже нет…

Мну ткань в руках, смахиваю слезы.

Мама говорила, что лучше отдать их кому-то. Так положено. Может, и правда, в церковь отнести? Наверное, нужно. Но рука пока не поднимается. Просто убираю все в шкаф.

После обеда, когда в доме порядок и чистота, звонит Юлька.

Минут пять подруга причитает, почему я не сказала про отпуск? Допытывается, что собралась делать?

А так как планов у меня нет и делиться особо нечем, Юляша в красках пересказывает, как она заглянула сегодня в перевязочный и застала на моем месте Федорову. Как раз когда та металась по кабинету, в поисках, где что лежит.

Мырзина смеется, что так ей и надо. Пусть хоть немного поработает, а то привыкла зарплату за просто так получать.

Я, конечно, веселья подруги не разделяю, но и жалости к Оле не испытываю. Видимо, всю на себя потратила сегодня.

– Юляш, а Эдик сможет замок новый вставить?

– Замок? В двери, что ли?

– Ну да.

Вместо ответа слышу смешок.

– Вряд ли, Ань. У нас дома, если что-то надо, отец его делает.

– Может, хоть номер есть у тебя, кого позвать? Типа муж на час. Не бесплатно, конечно.

– О, так сейчас спрошу у Петровича, завхоза нашего. Он за бутылку тебе все, что хочешь поменяет.

– Нет, Юль, давай без Петровича. Помню я, как он мне выключатель в кабинете менял, ругаясь, что тот нерабочий. Только у Паши, санитара, он почему-то заработал.

– Так давай тогда Пашку и позовем, – раздается в трубке одновременно с тем, как из прихожей доносится скрежет.

Это я подперла стулом дверь и теперь, судя по всему, его пытаются отодвинуть.

– Я перезвоню, Юляшь, – шепчу, осторожно ступая по коридору. Не дышу, кажется, хотя сердце заходится в панике. А потом резко увеличивается в размерах, когда я вижу перед собой добровольца, готового заменить мне замок.

Нет. Не так.

Сначала я вижу рыже-черную наглую морду.

Потом ловлю взглядом грубые мужские ботинки.

Поднимаюсь по темным джинсам выше.

Задерживаюсь чуть ниже ремня.

Смеюсь и краснею, понимая, что долго.

И только потом фокусируюсь на той самой, уже знакомой, улыбке «короля мира».