ГЛАВА 9. Нарине

— Нара, дочка, ты в каких облаках витаешь?

Я вздрогнула, когда мама осторожно коснулась моего плеча. Повернулась к ней и почувствовала щемящее чувство вины, увидев в ее глазах тревогу.

— Что случилось, дочка? Тебе не нравится? Давай тогда посмотрим то, первое платье?

Что еще нужно, чтобы почувствовать себя самой настоящей сволочью? Достаточно просто отправиться с любимой мамой выбирать свадебное платье. С мамой, которая настолько искренне наслаждалась совместным походом по магазинам, что мне становилось не по себе.

— Ох, Нарин, посмотри, какие перчаточки, подойдут идеально… Дочка, ты только взгляни на эти кружева… Девушка, мы хотели бы поближе посмотреть вон ту диадему…

Я молча кивнула, протягивая руку и касаясь кружев пальцами. Мама смеялась, обращая внимание то на один наряд, то на второй, придирчиво рассматривая каждый завиток, а я изнывала от желания убежать отсюда. Я безучастно позволяла примерять на себя одно платье, затем второе, третье, послушно поднимая руки и дефилируя перед зеркалом. Мне хотелось прекратить этот цирк, закричать "СТОП" и броситься прочь из этого мира натянутых улыбок и приторных вздохов восторга продавщиц.

— Я думаю, нужно оставить волосы распущенными. Слегка уберем вот тут сбоку… Или, может, хочешь заплестись, Нар? Нарине. Да, очнись же ты. Это твоя свадьба или моя?

— Мам, вот и я сейчас об этом думаю…

— О прическе?

Нет, о том, что она получала большее удовольствие от всего этого цирка, чем я. Предвкушала его еще за неделю, сводя с ума бесконечными звонками владелице салона, обговаривая с ней модель платья, которую должны привезти. Пихала мне специальные журналы и часами просиживала перед соответствующими сайтами. Отец шутил, что обязательно нужно будет отметить их годовщину свадьбы — сыграть самую настоящую церемонию с престарелым женихом и молодящейся невестой в белом платье. Подтрунивал над тем, что ей просто необходимо подобрать помпезную прическу на их праздник и обязательно — обручальные кольца, а мама злилась и просила не вмешиваться в сугубо женские дела.

— Смотри, балес*6, — отец притянул меня к себе и поцеловал в лоб, — обставит мама все по своему вкусу, пожалеешь ведь, — рассмеялся в ответ на уничтожающий взгляд жены и тихо прошептал мне на ухо, — ничего, аревыс*7, все девушки выходят замуж и покидают родной дом, чтобы стать хозяйкой своего собственного.

Он думал, что я волновалась из-за предстоящего замужества и последующего отъезда. Он уже начинал тосковать по мне. Я видела эту тоску, когда он неожиданно вдруг обнимал меня со спины и вдыхал запах волос, трепал за щеку или просил прочитать ту или иную статью в газете, ссылаясь на то, что глаза от очков болят.

А я все чаще чувствовала себя дрянью, бессердечной и подлой, потому что обманывала их своим молчанием. Впервые с тех пор, как Артем уехал. Мы всегда были очень близки с мамой, я могла делиться с ней любыми переживаниями и искренне считала ее лучшей подругой. Показывала ей сообщения от ухажеров и спрашивала совета, как их лучше и деликатнее отшить. А сейчас меня раздражало ее постоянное веселье и бесконечные разговоры о Гранте и его семье, частые вопросы о нем и о наших отношениях, которые теперь казались настолько хрупкими, что мне оставалось лишь сжать пальцы, чтобы разбить их окончательно.

Иногда я ловила себя на мысли, что это не ее вина, а моя. Что изменилась я. Что эти пару недель вдали от Гранта и рядом с Артемом… да, рядом с Артемом почти каждый день, поменяли меня саму. Точнее, вернули ту меня, которой я была пять лет назад. Ту меня, которой были противны даже мысли о другом мужчине рядом, а вся эта подготовка к свадьбе казалась какой-то кощунственной комедийной постановкой.

Я гораздо позже пойму, что комедийной постановкой окажется "МЫ" с Артемом, вот только смеяться будет только он один, а мне не останется ничего, кроме как захлебываться агонией, в которую он меня безжалостно сбросит.

— Нара… — мама замолчала, и я понимаю, что она хочет сказать.

"Приличные девушки" не наденут настолько прозрачное платье даже на свою свадьбу. Вот только я давно перестала быть приличной, мама. Ты шепотом осуждала с подругами чужих дочерей за то, как они опозорили родителей, закрыли перед ними двери во все достойные дома, в то время как твоя собственная дочь упорно вела к тому же вас с отцом. Так бездумно, так наивно отдавалась своим чувствам… и ему. Нет, Артем никогда не заходил дальше, чем тогда… Он хотел, я видела. Его колотило крупной дрожью от желания каждый раз, когда мы позволяли себе больше поцелуев. И каждый раз он сдерживался. Иногда утыкался лбом в мою шею, вспотевший, напряженный, и тихо, одними губами шептал проклятья, пока я, рвано дыша, приходила в себя после умопомрачительного экстаза в его машине. Жалкие минуты вселенского счастья, которые взрывались об острые шипы ненависти и презрения к самой себе, как только я оказывалась на пороге собственного дома. Когда проходили последние отголоски наслаждения и наступало сожаление.

Иногда возникало ощущение, что он видел это сожаление, возможно, чувствовал на интуитивном уровне, и тогда его взгляд менялся. В нем снова появлялась пугающая злость. А я не могла объяснить ему, почему мне становилось так стыдно. Можно рассказать человеку об обычаях своей страны, можно привить ему унижение к культуре, но нельзя заставить не только принять ее, но и понять, поверить в нее. В ней нужно вариться годами, чтобы принимать как само собой разумеющееся без лишних вопросов.

Я позволяла ему слишком многое… точнее, себе. Позволяла то, за что меня проклял бы отец. И я знала, что он сделает это, узнав, что единственная дочь "спуталась" с русским. Именно "спуталась", "связалась", "опустилась"…

У нас нельзя любить вот так, тайком: на заднем сидении тонированной машины и на самом отшибе города. Только открыто, только с разрешения и благословения родителей и ограничиваясь невинными поцелуями в губы. Девушка, лишившаяся девственности до свадьбы, становилась в глазах общества шлюхой. И пусть кто угодно утверждает, что в двадцать первом веке все изменилось, что сейчас никто не убьет гулящую дочь… но разве убить человека можно только физически? Разве мало всеобщего презрения и загубленной репутации?

У русских говорят "береги честь смолоду". У нас же принято беречь ее до самой смерти. И стоит девушке только оступиться хотя бы раз. Даже будучи совсем еще ребенком…

Никогда не забуду один случай, произошедший, когда мне было восемь лет. Мы гостили с родителями на родине, и нас пригласил к себе с ночевкой один из папиных знакомых. Мы приехали к ним уже рано утром, а ближе к вечеру поднялся настоящий переполох: пропала одна из дочерей хозяина дома. Ушла куда-то днем и не появилась. Я была слишком маленькой, чтобы понимать, о чем говорили тогда моя мать с его женой, почему она то и дело варила для подруги успокаивающие чаи и все отсылала меня в свою комнату, или почему вызывали скорую помощь папиному другу. Но глубокой ночью девушку все же привели домой. Втащили волоком, я видела это, спрятавшись на верху лестницы. Видела, как отец исступленно хлестал дочь по щекам, слышала, как она плакала навзрыд и даже не прикрывала лицо руками. Почему — то я запомнила именно эту картину: как она стояла перед ним на коленях, иногда роняя голову вниз, из ее глаз струились слезы, но она не пыталась защититься или оправдаться — просто молча принимала его удары, вздрагивая от тех проклятий, которые он посылал. Он грозился убить ее и выкинуть труп на свалку, чтобы даже помойные собаки знали, что в его доме никогда не примут шлюху. А в один момент, когда она начала умолять его простить, он сорвался и с криком начал пинать ее ногами по спине, по ребрам, по голове. Пока мой папа вместе с его женой не оттащили его от дочери.

Мама сказала мне тогда, что эта девочка опозорила свою семью и своего отца и заслужила худшего отношения к себе. Из их разговоров я поняла, что она попыталась сбежать с парнем, но их поймали, ее вернули, а несостоявшегося жениха избили до полусмерти.

Помню, как меня тогда поразила жестокость отца к собственному ребенку. Я тогда спросила у мамы, разве стоит его имя ее жизни, ведь он с самой настоящей ненавистью желал ей смерти в лицо. Мать сказала, что рано или поздно жизнь любого человека заканчивается, нельзя поделиться с детьми годами жизни, но можно оставить им свою честь и достоинство. И те дети, которые втаптывают в грязь доброе имя своих родителей, не заслуживают родительской любви.

Потом она засмеялась и, прижав меня к себе, сказала, чтобы я перестала говорить о глупостях, ведь ее маленькая девочка будет самой лучшей дочерью на свете.

А уже перед самым нашим отъездом я снова увидела Карине. Мы тогда играли с детьми в прятки, и я спряталась за амбаром, когда услышала тихие всхлипывания. Я легла на землю и подползла прямо к задней стенке амбара.

— Кто тут плачет? — прошептала тихо и поскреблась пальцами о камень.

В ответ всхлипывания прекратились, и наступила абсолютная тишина.

— Меня зовут Нарине. Я могу вам помочь, — я тихо постучалась, но никто не отвечал, — я могу позвать кого-нибудь из взрослых. Тетю Риту…

Я замолчала, услышав громкий всхлип.

— Уходи, девочка. — голос молодой женщины заставил подскочить от неожиданности.

— Тетя Рита хозяйка этого дома. Она поможет.

— Уходи, девочка. Уходи, — голос сорвался на крик, и я, испугавшись, убежала в дом.

Только через несколько лет я пойму, кто был заперт в том амбаре, и почему с такой болью отозвался на имя хозяйки дома. Несчастную той ночью избили так, что ее тело превратилось в один большой синяк. Об этом по секрету рассказала ее младшая сестра, всего на два года старше меня, и так же не понимавшая того гнева, который вызывало одно только упоминание имени Карине. Она рассказала, что в амбар сестру отвели братья, и каждый счел своим долгом ударить или пнуть пленницу по дороге. Девочка тайком от всех бегала к амбару и таскала старшей сестре сладости, которые та даже не могла есть из-за разбитой челюсти. Отец запретил жене кормить дочь, но та исподтишка подсовывала младшей дочери какую-нибудь еду для старшей, а пока муж с сыном были на работе, привела доктора, который диагностировал множественные переломы и очень тяжелое состояние избитой девушки. Говорили потом, что матери удалось со временем отправить дочку к своей сестре, которая ее и выходила.

А в глазах общества случилось то, что должно было случиться. Постепенно в кругу знакомых той семьи имя этой девушки стало нарицательным. Им предостерегали малолетних дурочек от совершения необдуманных поступков, им высказывали свое презрительное отношение к любой другой оступившейся.

Говорили, отец так и не простил ее до самой смерти, и она смогла вернуться в дом только после его похорон. О замужестве на родине и речи быть не могло, а ее возлюбленный к тому времени обзавелся уже женой и детьми.

Я никогда не думала о Карине столько, сколько в последние недели. Представляла себя на ее месте и понимала, что даже мой отец при всей его любви, и несмотря на то, что клялся всегда только моим именем, не простил бы мне ни Артема, ни ежедневной лжи, ни измен Гранту. Да и разве любой другой бы простил? Я знала, что нет. Я понимала, что поступаю низко по отношению не только к родителям, но и к жениху. Но и не могла поступить по-другому. Стоило только запиликать телефону, как мое сердце учащенно билось и подскакивало в предвкушении. На сообщения Артема стоял особый звук оповещения.

И стоило мне услышать его сейчас, как я дернулась к телефону под недовольные взгляды продавщицы.

"Что делает моя мышка? А, впрочем, это неважно. Я соскучился, Нари. Хочу видеть тебя".

Улыбнулась, проводя большим пальцем по черно-белым буквам текстам, я могла представить себе его лицо, когда он писал это.

— Нара, поторопись, дочь. — в мамином голосе мягкий укор, — Это ее жених. Она только ему так улыбается. — это уже было объяснение для продавщиц.

— Влюбленная молодежь. Что с них взять?

Ох, мамочка, если бы ты знала, ты бы пришла в самый настоящий ужас. Каким бы страшным разочарованием сменилось это выражение умиленного счастья в твоих глазах.

"Твоя мышка сейчас примеряет свадебное платье… А, впрочем, это неважно, так?".

Представила себе, как сжал в руках смартфон, и внутри разлилось чувство сожаления и в то же время эгоистичного удовольствие от осознания того, как он ревнует. Выключила телефон, поворачиваясь к матери и натянуто улыбнувшись очередному платью на вытянутой руки сотрудницы магазина.

Не бывает любви без ревности. Я знала это по себе. Аня как-то спросила о том, доверяю ли я Гранту, верю ли в его верность, ведь у нас с ним не было сексуальных отношений. И я вдруг ясно поняла, что, даже узнав о его измене, скорее ощутила бы досаду. Ведь я понимала, что он взрослый мужчина и что до свадьбы я не могла дать ему всего. Я предпочла бы просто не знать о его неверности в этот период.

И предпочитала не думать о том, сколько женщин было у Артема. Когда бы то ни было. Только от мысли, что он мог просто целовать кого-то так же, как меня, сердце обрывалось и становилось больно. Адски больно.

Когда мы вышли из салона и сели в машину, мама внимательно посмотрела на меня и тихо сказала:

— Вчера вечером мне звонил Грант.

Я напряглась, догадываясь, что она скажет дальше. Грант психовал. Несмотря на то, что находился за тысячи километров от меня, он чувствовал тот холод, который просачивался между нами сквозь телефонные провода. Он звонил мне несколько раз в день, и я каждый раз сбрасывала звонки, ссылаясь в смсках на занятость. Мы разговаривали только по ночам и не более нескольких минут. Я не могла дольше. Не могла пересилить себя и смеяться в ответ на его шутки, беззаботно отвечать на его вопросы. Мне стали неинтересны его дела и новости о ремонте нашего с ним особняка.

Боже, я не могла слышать его признания. Каждый раз мне казалось, будто он не в любви признается, а окунает меня прямо лицом в грязь. И я каждый раз вытирала комья этой грязи ладонями, чувствуя к нему поначалу жалость и чувство вину, а потом и ненависть за это.

Ненависть за собственное малодушие. За то, что больше не могу ответить на его "люблю". За то, что не могу расторгнуть помолвку. Он спрашивал, как проходит подготовка к церемонии, а мне хотелось закричать, что никакой свадьбы не будет, что я люблю другого. Но я не могла. Из-за родителей. Из-за родственников. Из-за Артема. Из-за страха, что он может снова оставить меня.

— Он и мне вчера вечером звонил, мама.

— Я знаю. Он выказал… — она замолчала, подбирая слова, — беспокойство.

— Жаловался, значит?

— А у него, значит, есть причины жаловаться? — Она прищурилась, развернувшись ко мне лицом.

— Нет, мама. — я вздохнула, стараясь успокоиться, чтобы не выдать свою раздражительность, — я просто устаю.

— Ты боишься, дочь? — Мама обхватила пальцами мой подбородок и мягко улыбнулась, — я в свое время вообще падала в обмороки перед свадьбой от волнения.

— Мама, папа тебя похитил, какие обмороки перед свадьбой?

Она притворно вздохнула, закатывая глаза:

— Хорошо, это твоя тетя Алиса теряла сознание по несколько раз на дню от переживаний. И я не хочу, чтобы ты довела себя до подобного.

— Ты же видишь, я себя нормально чувствую. Просто я не знаю… потом… мы с ним будем постоянно вместе. И так далеко от вас. Сейчас я хочу быть больше с вами, понимаешь, мам?

— Понимаю, — она сжала мою ладонь и улыбнулась, — я именно так все и сказала твоему жениху. И ты будь к нему снисходительна. Он так любит тебя. Он совсем скоро приедет.

А вот этого я не хотела. Я даже представить боялась, во что могла вылиться встреча Гранта с Артемом. А еще его появление означало исчезновение Артема из моей жизни. Отец сказал, что после приезда Гранта предложит Артему место маминого водителя, так как нынешний собирался на пенсию. И у меня сердце сжималось от мысли, что Артем откажется. А он откажется. Он слишком гордый. Он говорил, что согласился на эту работу только ради меня. И я ему верила. Господи, он ни разу не признавался мне в любви, но я верила ему так слепо и безоговорочно, что самой становилось страшно. Я верила его ревности.

"— Удали прямо сейчас, Нари.

— Что удалить? — коротким поцелуем в поджатые губы, и его ладонь с силой впивается в мою руку.

— Все фотки с цербером своим. Прямо сейчас. УДАЛИ, — не целует, вгрызается зубами, будто наказывает за упрямство.

— Не могу. Нельзя. Ты что?

— Нари, — отстраняется, челюсти стиснуты так, что кажется, сейчас скрип зубов услышу.

— Тогда удаляй сам, — кладу телефон в его руку, но он возвращает его мне.

— Нет, это сделаешь ты, мышка".

И я послушно удаляю все фотографии и видеозаписи из памяти смартфона. "Чистый" телефон не стал решением наших проблем, но создавал иллюзию начала новой жизни.

"— О чем ты говоришь?

Мы на набережной, и я кутаюсь в его куртку, прячась от холодного ветра. Вдыхаю с улыбкой его запах, оставшийся на ней.

— О нас. Я предлагал тебе это еще пять лет назад. И я редко меняю свои решения, мышка.

— Я была школьницей, Капралов.

— А сейчас ты уже женщина. И я хочу, — притягивает меня к себе, придерживая пальцами за подбородок, и касается моих губ своими, — хочу, чтобы ты стала моей женщиной. — разворачиваясь и прижимая меня к железным витиеватым прутьям ограждения, тянувшегося вдоль всего берега реки, так, чтобы скрыть меня своей спиной, — Давай сбежим, Нари? — ласкает кончиками пальцев скулы, очерчивает губы, а я тону в его ярких голубых глазах. В них не свет, в них самая настоящая тьма, когда смотрит на меня так, будто не может не смотреть. А я думаю о том, что все это всего лишь сказка. Наша очередная с ним сказка с открытым финалом. Слишком невероятная, чтобы быть правдой.

— Я хочу чай, Артем. Пойдем?

Утягиваю его за собой в сторону ближайшей кафешки, отворачиваясь и стараясь не смотреть на его лицо. Он молча идет за мной. Пока. Но, зная его, я понимаю, что так долго не продлится. Артем никогда не любил ждать, и то, что он позволял мне сделать своеобразную передышку, не значило, что он изменился".

Это была одна из наших встреч, когда я в очередной раз из-за него прогуляла пары, а, точнее, он попросту не отвез меня в университет.

Как же я соскучилась по нему за эти пять лет. Как же наслаждалась каждой встречей, каждой минутой, проведенной рядом с ним. Если мы не виделись в выходные, то в понедельник он нагло заходил в аудиторию и садился рядом со мной. А потом начинался Ад. Он сводил с ума, заставляя то краснеть, то бледнеть прямо во время лекций. Шептал своим соблазнительным голосом на ухо разные непристойности или писал на листочке, чтобы сделал со мной прямо на столе преподавателя, и я кусала губы, пытаясь сдержать стоны от тех картинок, что вспыхивали в голове. Бросала на него взгляды из-под ресниц, впиваясь ногтями в запястье, пока он дерзко ласкал меня под партой пальцами, демонстративно не глядя в мою сторону.

* * *

Сегодня я снова отпросилась с занятий, чтобы уехать с ним. Правда, он завязал мне глаза моим же шарфиком еще в машине. Сказал, что приготовил сюрприз. А после прибытия на место, повел меня куда-то, придерживая под руку.

Когда остановились, Артем обнял меня за плечи, все еще не развязывая глаза и наклонился к уху.

— Угадай где мы, мышка? Узнаешь по запаху? Или дать тебе попытки с подсказками?

Я демонстративно принюхиваюсь к воздуху, пытаясь понять по звукам, куда он меня привел. Он сжимает мои плечи ладонями, и я не могу сосредоточиться ни на чем, кроме тепла его рук. Спрашиваю, игриво поведя плечом:

— А что будет за неправильный ответ?

В ответ он поднял меня за талию и поставил на какую-то твердую поверхность.

— Зачем знать заранее, что тебе за это будет? Так как? Подсказки-попытки?

— Зная твою коварную натуру, Капралов… — я инстинктивно сделала шаг назад и тут же вскрикнула, упав в его объятия. Завела руки над головой и обхватила его шею, приподнимаясь на цыпочки — давай, свои подсказки.

Артем обнял меня за талию, привлекая к себе.

— Если бы ты ступила вперед… это бы плохо закончилось. Так где мы, маленькая? За каждую подсказку, — он опустил руку и сжал мою ягодицу, — я потребую что-то взамен.

Откинула голову на его грудь, намеренно прижимаясь попой.

— Какой ты ужасный, корыстный человек, Капралов, — если бы он знал, что я давно отдала ему то единственное дорогое, что у меня было, — И что ты просишь за первую подсказку?

Резко выдохнула, когда он повернул мою голову к себе за подбородок и наклонился прямо к губам. Не целуя, а лишь щекоча дыханием.

— Поцелуй меня. Сама.

Всего три слова, а меня будто подбросило от возбуждения. От тона его приказного, безапелляционного. В низу живота те самые бабочки затрепыхались.

— А ты не боишься, что такими темпами, — коснулась языком его губ, — я буду требовать только подсказки?

Приподнялась, приникая к его губам поцелуем. Сначала медленно втягивая в себя нижнюю, потом раздвигая их языком, осторожно лаская им его язык. Застонала, когда не позволил развернуться к нему лицом.

— Нет. Но мы простоим тут вечно, и ты даже не узнаешь, где мы.

Прижал меня к себе сильнее и сам поцеловал, грубо, жадно, отбирая инициативу. А когда оторвался от меня, я протестующе застонала, и он усмехнулся:

— Но мне нравится и такой вариант.

Я провела ладонью по его щеке, выравнивая дыхание после сумасшедшего поцелуя, от которого подкашивались ноги.

— Хочу вечность с тобой, Артем. Как же я хочу ее.

Отвернулась от него, различая звуки автострады невдалеке. Я уже понимала, куда он мог привести меня, но мне нравилась его игра. Мне нравилось все, что предполагало его горячее дыхание, обдававшее жаром мой затылок, и сильные руки, стискивавшие так, будто я была для него самым важным на целом свете.

— Так где твоя первая подсказка?

— А я тебе ее дал. Если бы ты ступила вперед, ты бы упала вниз. Ведь у тебя нет крыльев, мышка.

Он снова поднял меня за талию и поставил на бордюр, с которого открывался потрясающий вид на город. Я не видела, но помнила это место.

Артем забрался позади меня и, прижимая спиной к себе, поднял мои руки вверх.

— А когда-то мы мечтали о том, чтобы улететь отсюда… помнишь, маленькая?

Помнила. Конечно, я помнила. Я не забыла ни мгновения, проведенного с тобой. Сколько ни старалась. Как ни ненавидела себя за эту слабость, за слезы по ночам и сны… сны, в которых нам все же это удалось. Улететь вдвоем. И за горькие пробуждения по утрам, когда приходило осознание, что счастье приснилось. Что ты приснился.

Порыв ветра ударил в лицо, и я вскрикнула от неожиданности, засмеявшись, когда Артем поднял мои руки вверх.

— А о чем сейчас ты мечтаешь?

— Я думаю о том, что шагнуть с тобой вместе вперед было бы самым умным решением для нас обоих тогда. И я уже давно разучился мечтать.

Артем содрал с моих глаз повязку и, спрыгнув вниз, развернул меня к себе, снимая с высоты.

— Я хочу, чтобы ты была моей. Мечты оставим слабакам и идиотам.

Боже, сколько раз после его исчезновения я представляла, как он говорит мне именно ЭТИ слова. Сколько раз во сне я отвечала ему согласием и уже через секунду просыпалась с горькими слезами понимания, что этим снам не сбыться никогда. А сейчас… Сейчас я боялась, что уже слишком поздно.

— Прошлое нельзя ни вернуть, ни поменять. Ты же знаешь это. — исступленно смаковать его запах, поднимаясь на носочки и касаясь одними губами скул, подбородка, его губ.

Он отстраняется и сжимает мои скулы, заставляя смотреть в глаза, и я вижу, как темнеют зрачки, как безмятежное голубое небо его взгляда сменяется темно-синей штормовой завесой.

— Ну почему нельзя? Его можно исправить в любой момент. Ты бы шагнула со мной с закрытыми глазами?

Сердце замирает, оно отказывается верить. Снова. Уже второй раз он заводит этот разговор. Но сейчас… сейчас я не хочу сбежать. Сейчас… здесь я не могу не верить ему.

— А ты… ты не оставишь меня одну продолжать этот путь? Снова.

— Я и не оставлял тебя никогда. Ты же видишь, я вернулся.

Глаза застилают слезы, потому что я не только вижу. Я чувствую это, ощущаю кончиками пальцев. Этого нельзя понять, не лишившись человека. Когда теряешь возможность увидеть его, прикоснуться, услышать голос. Когда теряешь веру в то, что он вернется, и вдруг твой мир переворачивается с ног на голову, потому что он возвращается. А вместе с ним возвращаешься и ты сама. Настоящая.

— Иногда мне кажется, — стиснула его пальцы своими, — что я могла бы куда угодно… но только с тобой.

Обхватила его ладонь своей и сжала.

— Понимаешь? Только рядом.

Отвернулась от Артема, все еще удерживая его руку, глядя вниз, туда, где город жил своей жизнью.

— Ты ведь не обещаешь. Ты всегда только задаешь вопросы.

Я вскрикнула от неожиданности и схватилась за его запястья, когда он резко отвернул меня от себя и толкнул вперед к пропасти, нагнув над высотой и удерживая под ребра.

— Я только разожму руку, и ты разобьешься, Нари. Насмерть. Я задаю вопросы, чтобы понять, готова ли ты верить мне настолько, чтобы, закрыв глаза, висеть над пропастью и знать, что все зависит только от моей руки?

Я отпустила руки и раскинула их в стороны, закрыла глаза, чувствуя, как покатились из глаз слезы.

— Все зависит от твоей руки… Видишь?

Если бы он знал, что все всегда зависело только от него… Если бы мог заглянуть в мою душу, то ужаснулся бы тому, сколько раз его имя нацарапано на ней. Если бы мог видеть, как я выводила каждую букву его имени теми ржавыми гвоздями обиды и непонимания, почему оставил меня.

Он так же резко притянул меня обратно и развернул к себе лицом.

— А ты тоже спроси, Нари. Спроси, где я был, что делал, почему уехал. Ты же хочешь спросить. Спрашивай.

Я так часто задавала все эти вопросы себе, так скрупулезно подыскивала им ответы… И каждый ответ бил больнее предыдущего, заставлял тихо выть в подушку по ночам, выворачивал наизнанку всю боль, которая пряталась внутри.

— А разве ты ответишь?

Невольно сжалась от его взгляда, в нем снова начинала появляться ярость, как тогда, в машине. Иногда мне казалось, что она в нем полыхала всегда, только он умело ее прятал. Потом я отбрасывала эти мысли, потому что он снова был моим Артемом. Возмужавшим, повзрослевшим, но все же МОИМ. А еще… еще я боялась, что он все же заговорит. И мне не понравятся его ответы.

Закрыла глаза, собираясь с духом, и спросила:

— Почему ты уехал, Артем? Почему даже не попрощался?

*6 — В данном контексе — моя малышка (армянский)

*7 — Мое солнце (армянский)