ГЛАВА 10. Артем

Мне вдруг захотелось, чтобы она сбежала от меня. Чтобы сказала мне "нет". Окончательное бесповоротное "нет". Чтобы мчалась вот там, через улицу к такси, размазывая эти слезы, но не потому что так доверилась мне, а потому что считает подонком… Но нет… мышка все та же невинная девочка. И мне хочется тряхнуть ее за плечи и проорать в лицо, чтобы очнулась. Что вокруг гребаный блядский мир моральных уродов, и я самый главный из них. Потому что где-то во мне проснулся тот самый мальчик, который дрался за нее в школе, ломал ребра своим одноклассникам, сидел взаперти дома, избитый отцом до полусмерти. Мальчик, который ее любил… и он не хотел, чтобы моральный урод смешал с грязью его мышку.

Но вместо этого я просто сказал:

— Потому что меня вынудили уехать. Потому что ты не пришла на вокзал, Нари. Я хотел забрать тебя с собой, а ты не пришла. Ты сделала тогда свой выбор сама.

* * *

Отшатнулась от него к самому краю, отпустив его руки. В висках зашумело от сигналящих неподалеку машин, от порывов ветра, завывавшего в стенах недостроенных на холме коттеджей. И от его слов. От того обвинения, которое звучало в них.

— На какой вокзал?

Обхватила себя руками и посмотрела в его глаза. Если он солжет, я увижу. Я же знаю его. Я ведь раньше знала его, как саму себя.

— На какой вокзал я должна была прийти?

* * *

"На вокзале было очень холодно. Так холодно, что меня всего пронизывало от ветра, от ледяных капель дождя и от того, что принял решение. Осознанное и скоропалительное. Оно стоило мне выбитых пальцев и искусанных изнутри щек. Понимал, что это гребаное предательство, но я так решил и не намеревался отступаться. Родители и без меня продержатся у Антона. Меньше народа — больше кислорода. Я не сказал им ни слова, когда уходил налегке, без вещей. Просто руки матери поцеловал, на отца угрюмый взгляд бросил и вышел за дверь, чтобы не вернуться. Они должны были уехать в тот же день в пять утра. Все было уже собрано и упаковано в баулы, в большие клетчатые сумки.

Двоюродная сестра матери, видать, минуты считала до нашего отъезда. После того, как наша квартира сгорела дотла, мы переехали к ней в ее несчастную двушку на окраине города. Свалились, как снег на голову. Правда, ненадолго. Уже тогда было принято решение ехать в Москву. Тарас, родной брат матери, обещал нас пристроить и отцу работу дать у себя на предприятии.

Я видел, как в глазах родителей появился иной блеск — надежды. С того момента, как все сгорело, я думал, что мать с ума сойдет, а отец уйдет в очередной запой. Но что-то изменилось именно тогда. Они вдруг увидели для себя призрачный шанс начать все сначала. Знали б они, что это всего лишь точка отсчета до того момента, когда от нашей семьи останутся только воспоминания и те — пропитанные болью. Не будет ничего с чистого листа — они едут в самое пекло.

Когда Артур пересчитывал мне ребра квадратными носками ботинок, пока четверо его дружков держали меня сзади, я смотрел на эту мразь и думал о том, что он плохо меня знает, если решил, что я отступлюсь от Нари, только потому что ему это не по нраву. Он и она. Одна семья. А для меня, как две разные вселенные. Он черная, а она ослепительно оранжевая, как солнце. Мое персональное солнце.

Насколько я ненавидел его, настолько же яростно я любил ее. Трепетно, нежно, трогательно. Сейчас я уже так не умею и вряд ли научусь снова. Мертвыми сердцами любить невозможно. Он плевал мне в лицо, что такие конченые козлы, как я, не нужны его сестре, что она сама не понимает этого, но очень быстро прозреет, и, что стоит ему вмешаться, моя мышка перестанет смотреть в мою сторону и будет брезгливо кривиться от звука моего имени. Ее семья была, есть и будет для нее на первом месте. А я просто ее игрушка. Она играется, пока ей позволяют родители, а могут отобрать, сломать и найти ей другую. КУПИТЬ любую другую — это резануло по нервам. Подходящую, на их взгляд, больше, чем я. Я ему не верил, харкал кровью, дергаясь в руках его головорезов, и смеялся ему в лицо. Трусливый червяк. Самому слабо было. Сыкотно. Конечно, я ведь ему челюсть на затылок выверну одним ударом. Зато впятером в самый раз. Меня это веселило. Я ржал, как ненормальный, пока он меня избивал, смотрел на него заплывшими глазами и хохотал. Он просто не понимал, насколько я чокнутый, насколько сильно я люблю его сестру и готов вытерпеть, даже если этот мудак танком по мне проедется. Мне есть ради кого… я б за нее сдох тысячу раз. Только он этого не поймет никогда. Не дано ему… Там, где своих женщин, как породистое животное, продают еще в детском возрасте для взаимовыгодной вязки с последующей прибылью, не знают, что такое слово "любовь".

— Что скалишься, мразь? Чтоб я через неделю твоей задницы здесь не видел. И семейство алкашей свое с собой прихвати.

— А один на один слабо было сказать, Артурик? Или страааашно? М?

Ударил мне под ребра кулаком, и я напряг пресс, принимая удар, чувствуя, как отдало резонансом в уже сломанные ребра, а потом выдохнул и снова рассмеялся разбитыми губами.

— Слабо-таки. И кто из нас мразь? Где твое хваленое благородство, честь или как оно там у вас называется? Ты у Нари спросил, чего она хочет?

— Нари не решает. Мы решаем. Понял? У нас другие законы. Наши женщины — не шалавы и родителей чтят.

— Ты хотел сказать безропотные овцы, которых выводят для случки с баранами с таким же окрасом, чтоб не портить шерсть?

— Молчи, тварь. Ни хрена ты не понимаешь. Не будет она твоей. Ясно?

— Я не отступлюсь от нее. Можешь танком по мне проехаться, я встану и все равно к ней приду.

Я видел, как его лицо дергается от злости. От бессильной ненависти. Мне кажется, я даже слышал, как у него мозги трещат. Бесит его, что не боюсь. Злит до остервенения. И снова ряд ударов, уже в голову, и мне глаза кровью заливает, а я собственный хохот слышу сквозь глухие звуки и боль, звонко колоколом дребезжащую в висках.

— Она меня любит… понял? Меня выберет.

— Не выберет. Никогда. Запомни — никогда. Неделю даю тебе. Не уберешься — брата твоего лет на двадцать упеку. Есть у меня на него пару компроматов, на нарика конченого. Не поможет — папу машина собьет или маму. Ты же любишь свою семью? Или даже тут ты такой же скот, как и твои соплеменники, которые маму родную продадут за бутылку? А ты за сколько продашь?

Я дернулся в его руках, чувствуя, как меня самого пронизало ненавистью с такой силой, что я бы сейчас кадык ему зубами выгрыз.

— Тронешь мою семью — я тебя убью.

— Кишка тонка и силенок мало.

Он демонстративно вытирал руки платком и смотрел на меня сверху вниз. А потом кивнул своим, чтоб добавили. Помню только, как смотрел на его ботинки, стоя на четвереньках, пока меня держали и били ногами. Хрипло повторял.

— Запомни, тронешь семью — я тебя убью.

Сутки в себя приходил, у друга тогда отлежался. Не впервой так прессовали. Еще дня два на ногах еле стоял.

С Нари я тогда несколько дней не встречался, не хотел, чтоб меня таким видела. Она плакать будет. Я, когда после тренировок или боев возвращался со ссадинами или синяками, она пальцами их трогала, и в глазах слезы стояли… Умоляла больше не драться. Ради нее.

Я тогда не мог видеть, как она плачет. Мог другим людям грудные клетки ударом кулака ломать, а ее слезы видеть не мог. Всего наизнанку выворачивало, хотелось ее, как маленькую, на руках качать и любить. Любить вечно и невыносимо. Чтоб смотрела на меня счастливыми глазами, чтоб улыбалась мне, чтоб хорошо ей со мной было.

Родители с Тарасом связались сразу после пожара. Тот, естественно, ответил, чтоб к нему немедленно ехали. Не знаю, как отец все же решился ему позвонить, они до этого лет десять не разговаривали. Может, сгоревший дом, и моя разукрашенная рожа возымели должный эффект. А то даже денег никогда от Тараса не принимал и матери запрещал.

Когда понял, что они свалить собираются, не спрашивая даже моего мнения, решение само пришло — Нари с собой заберу. Наивный. Я ведь и правда считал, что любит меня и уедет со мной. Я ни на секунду не сомневался в ее ответе. Это же моя мышка. Моя любимая девочка. Мы же вместе всегда. Я — ее, а она — моя. И иначе не бывает, неправильно иначе. Помню, в зеркало на лицо свое смотрел, на глаза, заплывшие от ударов, снял через голову цепочку с крестиком. Повертел в пальцах. Усмехнулся своему отражению и пошел переплавлять золото у Сойки. Он у меня ворованное скупал, переплавлял в ювелирной мастерской, а потом сбывал кому-то еще. Иногда и сам украшения делал под заказ.

Васька для меня тоненькое колечко переплавил с маленьким цветком посередине без камешков. На большее мой крестик не потянул, а Васька за работу денег не взял.

Решил сделать предложение мышке моей, она же девочка у меня строгих правил. Просто так с мужчиной не уедет. А если невестой?

Улыбался, представляя себе ее лицо. Как ошарашенно распахнет свои огромные карие глаза, как протянет тонкие пальцы, глядя, как надеваю на безымянный колечко, а потом восторженно будет целовать меня в губы. Я к ней пришел, как и всегда, под окна. Нашим свистом звал. Не вышла. Тогда я в дверь позвонил — их домработница сказала, они срочно уехали к родственникам. Я еще тогда думал, что взаправду уехали. Меня же дома не было. Нари, может, и приходила, но не нашла. Потом был пожар, и мы вообще съехали. Пошел на наше место в беседку, в деревянной раме рукой пошарил — ничего мне не оставила. Постепенно я начал сходить с ума. Мне все чаще и чаще слова Артура слышались. Начало приходить понимание, что увезли ее от меня или прячут.

Не дают нам видеться. Наверное, ее мудак-брат нажаловался отцу, и с Нари теперь глаз не спускают.

Родители мои вовсю собираются, к отъезду готовятся. А я под окнами ее круги наворачиваю. Несколько раз звонил, домработница все то же самое говорит.

На сотовый ее звоню — отключен. Я к тренеру пришел, попрощался с ребятами с секции, а когда на улицу выходил, меня за плечо один знакомый Константина Сергеевича дернул. Видел я его часто на тренировках и соревнованиях. Спросил у меня, куда еду и когда. Потом в руки мне номер телефона сунул.

Сказал, чтоб я позвонил, если деньги будут нужны, работа для меня всегда найдется. В тот вечер Нарине с родителями вернулись. Я сам видел, как их машина к дому подъехала. Обрадовался. Хотел броситься к ним и передумал, когда Артура увидел. Нет, не испугался. А решил не нарываться и Нари не компрометировать лишний раз. Если она сейчас под строгим надзором, лучше не злить никого.

Тогда и принял решение, что уедем мы с ней в город другой. Подальше от всех. От моих, от ее родни. Одни будем. Справимся. Надо будет — на три работы пойду, чтоб не нуждалась ни в чем. Поехал билеты купил на поезд. Ей записку оставил на нашем месте. Она должна была обязательно проверить. Если ей запретили видеться со мной и отвечать на звонки, то хотя бы там найти мое послание должна. Я все продумал: и как заберу ее, и как сбежим на вокзал. Пока кинутся, мы уже в дороге будем, да и родители мои тоже. Матери потом с вокзала позвоню, скажу, чтоб ехали, не ждали меня, а я позже приеду.

Я тогда Нари прождал до утра — не пришла она. Уже и мой поезд ушел, и родители в Москву уехали, а я сидел на лавке под дождем и трясся там от холода. С места сдвинуться не мог. Наверное, так расстаются с чем-то хорошим внутри. Прощаются долго. Выдирают из себя с мясом. При этом не делая ни одного движения. Зашел в здание вокзала, смотрел в окно на поезда через стену дождя. Руками уперся — оно дребезжало под стук колес уходящих поездов. До боли хотелось разбить окно, а потом крошить осколки в ладонях.

Я долго по городу пешком ходил. Холода не чувствовал. Истерически смеялся над собой, идиотом. Сам не знал, то ли от дождя лицо мокрое, то ли я как слабак и последний лох плакал. Потому что именно тогда я понял, что каждое сказанное Артуром слово — правда, и она сделала свой выбор. Такое ничтожество, как я, на хер ей не сдался. Кольцо из кармана достал, и таким убогим оно мне показалось, жалким, дешевым, как и любовь ее фальшивая, на словах только. Пальцами сдавил, погнул с каким-то надсадным стоном. В беседку нашу пришел и засунул в щель на раме. Затолкал пальцами подальше, загоняя под ногти заусеницы, сдирая кожу до мяса.

Я уехал в Москву тем же вечером. Иногда вдребезги пьяный все еще по памяти набирал ее номер. Орал в трубку или молчал, слушая голос автоответчика о том, что абонент временно недоступен. Я пытался ее забыть, но прошлое, оно, как гребаный магнит, всегда назад тащит. Воспоминания сердце в лохмотья дерут. Я шлюху очередную черноволосую трахаю, а перед глазами ее глаза или смех заливистый, и мне выть хочется. Я боролся с этой агонией, но все попытки были тщетными совершенно. Меня швыряло обратно в воспоминания снова и снова.

Отец на работу не устроился, пить стал там по-черному, с Тарасом ругался, лез в драку. Не нашел он себя на новом месте. Говорил, что чувствует себя бедным родственником. О том, что Антона Артур застрелил, мне Тарас уже после армии рассказал. Разборки тогда у них были с армянской группировкой, где брат Нари состоял. Антону выстрелили прямо в голову с близкого расстояния. От лица одна каша осталась. Хоронили в закрытом гробу. Тарас где-то видео раздобыл на сотовый, кто-то из пацанов снимал, я своими глазами увидел, как Артур нажал на спусковой крючок. Первым ствол поднял и выстрелил. Переговоры мирными должны были быть, но не срослось. На видео не было слышно, о чем они говорят, но тот выхватил пушку и прямо в лоб выстрелил так, что брызги мозгов и крови в стороны разлетелись. Началось месиво. Многих тогда менты взяли. Конечно, Сафаряна отмазали. Тогда я и принял решение… Я обещал мрази, что убью, если семью мою тронет, а я всегда выполняю свои обещания.

Помню, к матери тогда в клинику приехал, на стул рядом сел, глядя на бледное изможденное лицо с пустым взглядом, руку в своей ладони сжал, а она не видит меня и не слышит, а я пальцы с ее пальцами сплел и поклялся, что каждый из Сафарянов будет кровавыми слезами рыдать. Я заставлю их прочувствовать то же самое. Заставлю понять, что значит терять и что не все можно купить за деньги. Потом я тщательно изучал о них все. Тарас предоставил мне нужную информацию и терпеливо ждал, когда я буду готов начать. Наверное, я до последнего не представлял, что самым сложным в этой игре будет встреча с ней. Не думал, что все еще остро помню ее запах, голос, взгляд. Но все это не мешало мне презирать ее так же яростно, как и все семейство, решившее, что они боги. Теперь Богом стану я. Персональный Иисус вернулся, мышка, и будет наказывать грешников за их проступки. И тебя — за ложь и за предательство.

Так устроены люди — их личность сшита из прошлых ошибок, шрамов, ударов мордой об асфальт, из вонючих луж дерьма, в которые их окунала жизнь, с легкими проблесками мимолетного счастья. Пережитый опыт никуда не девается, он и определяет, кем ты станешь дальше. Он и есть твой кладезь знаний, ты их черпаешь именно оттуда".

* * *

Ее вопрос выдернул меня из марева воспоминаний, и я понял, что все еще смотрю ей в глаза, а там в них, на дне мое собственное лицо, искаженное от ярости и презрения к себе.

— Я написал тебе, что уезжаю. Оставил на нашем месте. Думал тогда, мы уедем вдвоем. К черту предков. Твоих, моих. Я билеты на другой поезд купил. Хотел рвануть подальше от всех. Мне предложили тогда драться. За деньги. Так, черт один — моего тренера знакомый. Бои без правил. Бабки крутые. Я хотел новую жизнь начать. С тобой.

Молчит, глядя, как я выдыхаю дым, как стискиваю пальцами сигарету, сжимая так сильно, что под пальцами от глубоких затяжек печь начинает. Она смотрит так, словно слышит, но не слушает. Головой из стороны в сторону мотает и дрожать снова начала, будто я ее холодной водой облил, или почувствовала тот самый дождь, который у меня в голове барабанил по нервам.

* * *

Отрицательно покачала головой. Он говорит, но я не слышу слов. Точнее, они заглушались шумом ушах. Нарастающим гулом, от которого сдавливало виски и закричать хотелось. Мне снова становилось холодно. Очень холодно. Будто он не говорил, а замораживал каждым словом.

— Не было никакой записки.

Резко упала на корточки, чувствуя, как подкашиваются колени.

— Не было, понимаешь?

Я вскинула голову, он все еще не смотрел на меня.

— Я просидела в нашей беседке до вечера. Меня Артур забрал, — на глаза наворачивались слезы от воспоминаний, — Я несколько раз бегала к вам домой, но мне никто не открыл.

* * *

— Не знаю, Нари. Была или не было. Тебя больше не было со мной, вот что я знаю. Нигде не было. Я звонил потом, когда мы устроились, а ты номер сменила.

Наклонился к ней и поднял с земли.

— Только я теперь уже не мальчик, Нари. Я записки писать не стану больше. Я ответов хочу и тебя хочу себе.

* * *

Сменила. Я телефон тогда потеряла. Он просто пропал. И мне новый купили. Но старую симку, оформленную на брата, Артур наотрез восстанавливать отказался. Я с ним тогда недели две не разговаривала из-за этого. Знала, почему не хочет, почему новую взял — чтобы Артем мне позвонить не мог. А потом я поверила, что он не просто не мог, а не захотел.

— Ты говорил тогда… Ты говорил про Артура, — я пыталась отстраниться от него. Мне нужно было расстояние, чтобы мыслить ясно. Чтобы попытаться собрать воедино все части того пазла, который он сейчас раскрыл и бросил прямо в лицо. И каждый из маленьких кусков режет кожу. Цинично и больно впивается в плоть. Машинально подношу ладони к лицу, касаясь щек.

Он не лгал. Нельзя лгать вот так: с такой болью в глазах. И не просто с болью, но и со злостью.

— Что тебе сказал мой брат?

* * *

— А у него не хочешь спросить? Пусть он тебе расскажет. Да и не важно сейчас. Как ты сказала, прошлого не вернуть? К черту прошлое. Я за тобой приехал. И я больше не намерен от тебя отступаться.

А потом рванул ее к себе и посмотрел в глаза.

— Надо будет, я твоему церберу пасть голыми руками раздеру. Но ты не выйдешь за него. Потому что ты его не любишь. Ты моя, понимаешь?

Привлек к себе за волосы и жадно впился в ее рот, сжимая в объятиях так сильно, что чувствовал хруст костей.

* * *

Иногда нам нужно, чтобы кто-то принял решение за нас. Кто-то, кому мы доверяем больше, чем самим себе. Кто-то, без кого все самостоятельные действия перестанут что-либо значить.

Я перестану значить что-либо без него. Поняла в этот самый момент. Все это время так глупо обманывала себя, уверяя, что смогу без него. Жить смогу, существовать, дышать. Любить. А не могла. Только сейчас вздохнула полной грудью. Когда слова его услышала. Когда губы его на своих почувствовала. Тот самый пазл. Если кусочек подобран неправильно, то он не встанет на чужое место, как бы усердно ты его не втискивал туда. Он был моей частью. Той самой единственно правильной. Только сейчас себя целой наконец-то почувствовала. Впервые за столько лет.

Зарылась в его волосы, исступленно отвечая на поцелуй, прижимаясь к сильному, будто стальному, телу. Слишком слабая, чтобы противостоять тому искушению, которое звучит в его словах.

— Я тебя люблю, — отрываясь на доли секунд, чтобы тут же целовать их снова, — тебя.

И мне плевать, что видят проезжающие по эту сторону дороги машины. С ним мне плевать на всех и на все. Только бы вот так прижимал к себе. Он все правильно сказал — его. Настолько его, что кричать хочется об этом.

— Твоя, — проникая ладонями под футболку и обнимая его за талию, закрыв глаза в наслаждении чувствовать жар его тела, — всегда была твоей.

* * *

Обхватил ее лицо руками, целуя соленые губы и вздрагивая от этого "Я тебя люблю".

Вот и все… Это было быстро. А теперь заставить дать мне то, что нужно. Только внутри горечь кислотой разъедает. Поздно уже слова эти слышать. Под откос летим, маленькая. Только я со страховкой, а ты без.

И мне свою обрезать хочется и падать вместе с тобой.

Оторвался от ее губ и в глаза посмотрел.

— Моя. Запомни навсегда — только моя.