ГЛАВА 11. Артем, Нарине

Я узнавал ее заново. Сопротивлялся этому узнаванию, злился на себя и все равно погружался в это безумие глубже и глубже. С каждой нашей встречей, с каждым ее взглядом, словом, прикосновением меня затягивало обратно в прошлое. В нее затягивало с головой. Нет, не на дно. В моей маленькой мышке этого дна никогда не было. Она как нескончаемый космос. И с каждым разом с меня слезал налет копоти и грязи, как будто очищался рядом с ней, слой за слоем сбрасывал свой мрак, позволяя лучам ее солнца отогревать меня. Я слишком хорошо научился распознавать ложь во всех ее проявлениях, чтобы понять — Нари не лжет мне. Она искренна со мной настолько, насколько я лжив с ней.

Наверное, я слишком долго был один. Одичавший, закаменевший и обозленный на всех и на каждого, и на себя, прежде всего, за то, что не защитил свою семью, за то, что позволил ей развалиться на части. Я винил в этом Нари, ее родню, проклятые обстоятельства. Но чем больше смотрел в глаза ее темные, тем больше понимал, что вины Нарине здесь нет. Она, как и я, жертва чудовищных обстоятельств. И постепенно я начал осознавать, что не смогу ее отпустить. Не смогу поступить так, как хотел в самом начале. Не смогу погрузить ее в тот мрак боли, в который хотел. Она слишком чиста для этого.

Я заберу мою мышку себе, потому что она моя. Я чувствовал это на каком-то ментальном уровне, видел в ее глазах, ощущал табуном мелких мурашек на ее золотистой коже, когда прикасался к ней кончиками пальцев.

Когда-то ее любовь ко мне была абсолютной. Мне не нужно было слышать от нее клятв или признаний, мне не нужны были какие-то доказательства — я просто знал, что она мной больна так же, как и я ею. И сейчас заболевал снова, беспощадно стремительно и тяжко. С осложнениями и бешеной лихорадкой. Она меня заражала. Как какой-то опасный, смертельный вирус. Я физически ощущал, как внутри расползается огненная паутина все той же одержимости ею, как и несколько лет назад. Потому что она опутывала меня ею, не давала ни секунды передышки, и я… я начал ей верить. Оказывается, мне безумно, до дрожи хотелось верить в этом проклятом мире хотя бы кому-то, и она была единственной, кто у меня остался, единственной, кто любил меня.

Возможно, я последний идиот или лох, но кто откажется от своего счастья, кто не захочет вынырнуть из грязи и сделать глубокий глоток кислорода, чтобы ощутить себя живым? И я захотел. Как-то отчаянно, надорванно захотел себе счастья с ней. Вернуть, оторвать с мясом все то, что у меня отняли когда-то. Выдрать ее у семьи, у друзей, у окружения и увезти. Да, я шел по второму кругу своего персонального Ада все той же дорогой. Повторяя точь-в-точь себя самого… жалкого слабака, поверившего, что армянская девочка бросит свою семью ради русского парня и сбежит с ним, закрыв глаза на свою многочисленную родню и на их проклятия.

Прижимал ее в очередной раз к себе, целуя шелковые черные волосы, вдыхая их запах, дрожа от неудовлетворенной страсти, и думал о том, что она не заслужила попасть под мой удар. Они все — да, а моя маленькая мышка ни в чем не виновата. Она такая хрустальная, что к ней даже моя грязь не пристает. И я очищаюсь вместе с ней от ненависти. Сжимаю в объятиях, рыча от дикого возбуждения, и не позволяю себе тронуть, перейти грань, которую она так нежно умоляет не переходить. И я терплю… даже сейчас терпел, полный решимости отомстить, взять, сломать я не смог. Понимал, что, если надавлю, получу от нее все, и не давил. Захотел правильно, захотел с ней по-настоящему. Так, как сейчас уже почти не бывает. В мире, где девственность больше не стоит и гроша ломаного, в мире, где она считается теперь недостатком или признаком неполноценности.

Я видел их предостаточно — шлюх разного возраста и достатка, готовых расстаться с невинностью с первым встречным. Озабоченных, обкуренных малолеток, сосущих члены своих дружков в очередной подворотне. Женщин, торгующих своим телом за смартфон, дорогую шмотку, бижутерию. Фото конченых блядей, заполнившие соц. сети, где в порядке вещей выложить свои сиськи, жопу в трусах и без, надутые силиконовые губы, сложенные в тупорылую утиную гримасу, в общий доступ и собирать лайки с репостами, выбирая, кто из самцов будет осчастливлен оттрахать эту пустышку или дать ей в рот. Целые форумы с картотеками вот таких вот потаскух, адреса, телефоны, кто и как дает и за сколько. Самцы делятся своей добычей и передают по этапу.

Вот среди всего этого дерьма Нари была чем-то светлым, чем-то бесценным в своей чистоте и стремлении ее сохранить… для себя же.

Теперь я был вхож в их дом так часто, как хотел. Меня принимали с распростертыми объятиями, кормили, поили и даже сажали за общий стол.

В мои обязанности входило охранять Нарине или сопровождать ее отца на деловые встречи, либо, когда дом наполнялся гостями, следить за порядком. А гости у них бывали чуть ли не каждый день. Многочисленные дяди, тети, сестры, братья. Понятия не имею, откуда их бралось так много и в таком количестве, а Нари смеялась надо мной, когда я пытался понять, кто есть кто, путался в именах и тысяча раз с удивленным видом переспрашивал, какой это по счету дядя и с чьей стороны. На самом деле я внимательно их изучал, пытаясь понять, насколько потенциально опасными могут быть те или иные родственники, насколько могут помешать нам с Тарасом разрушить империю Сафаряна. Но из них никто и не представлял особой опасности — так, прихлебатели, приезжающие пожрать на халяву, денег попросить, помощи и так далее. Карен с завидным терпением оказывал гостеприимство и помогал. Если бы я не ненавидел его так люто, я бы мог восхититься, но для меня Сафаряны были олицетворением зла и подлости, и они должны были заплатить за то, что сделали с моим братом, отцом и матерью.

Они потеряют все и поймут, что упасть можно намного быстрее, чем подняться. От их империи и обломков не останется. Я уже медленно выдергивал по кирпичу из ее фундамента, и очень скоро она рухнет, как карточный домик.

За мной никто не наблюдал. Все та же самоуверенность Сафаряна в том, что у него под носом не посмеют, или же в том, что он окружил себя преданными людьми, играла мне на руку. Я спокойно расхаживал по дому под видом проверки или обхода здания. На самом деле я собирал нужную мне информацию, сливая затем Тарасу. Подслушивал беседы, запоминал даты, имена, время.

У Сафаряна срывались сделки, он нервно мерил шагами свой кабинет, куда-то звонил, искал суку среди своих, а я в этот момент мог стоять за дверью и следить, чтоб к нему никто не вошел, пока ведутся важные переговоры, или он принимает у себя одного из партнеров. Все шло так, как я хотел и планировал. Чуть позже мне останется нанести последний удар и перед этим увезти мою мышку.

Я только забыл о том, что ее цербер вот-вот вернется со своей командировки. Он прилетел неожиданно, перед Днем Рождения Нари, перед приемом, который Карен собирался устроить в их доме. Сделал сюрприз, мать его. Не только ей, но и мне. Грант должен был задержаться в командировке, как минимум, еще недели на две. За это время я должен был успеть взломать компьютер Сафаряна и получить доступ к спискам поставщиков оружия и документам по состоявшимся официальным сделкам, нанести сокрушительный удар и забрать Нари.

Тогда я решил, что этого будет достаточно. Когда Карен останется без гроша в кармане у разбитого корыта, я отниму у него его любимую дочь. Пусть грызет себе локти, воет на луну и проклинает нас обоих, а еще лучше — пусть пустит себе пулю в лоб.

* * *

Давно меня так не клинило, как сегодня. Я научился контролировать ярость еще в армии. Я тщательно ее скручивал ментальными цепями, не давая себе потерять контроль.

А сейчас сорвался, как завеса красная перед глазами опустилась. И все, и пока хруст костей не услышу и кулак в кровавое месиво не погружу, не успокоюсь.

Потому что на них смотрел. На мою Нари с Грантом. Понимал, что это уже фарс, что она не с ним, а со мной, и что этой гребаной свадьбы не будет… и все равно срывало все планки. День за днем ждать, пока решится, пока начнет снова доверять, а у меня терпение лопается с треском по швам. Ведь это так просто — выхватить ствол и всадить ее церберу пулю между глаз, но тогда все полетит к чертям.

Смотрит на нее, как на свою собственность, насильно к себе разворачивает, ни на шаг не отходит. Чует, ублюдок, что что-то не так. Но эти взгляды я еще мог вытерпеть, а когда увидел, как он за руку ее берет, захотелось пальцы поотрывать. Развести в стороны и разодрать запястье напополам, а потом выломать к чертям его руки поганые, чтоб не прикасался. Стиснул челюсти до хруста, чувствуя, как задыхаюсь. Еще немного — и я сорвусь.

В себя уже пришел в туалете перед зеркалом. На отражение свое смотрю и кровь с костяшек разбитых смываю. Не помню, как бил кулаками по стенам или по двери. Ни черта не помню. В ушах все еще шумит, и в висках пульсирует.

Все. Не могу дальше ждать. Заканчивать надо с этим со всем. Вскрывать ноут Сафаряна и выходить из игры.

Дверь бесшумно отворилась, и я резко обернулся, занес кулак, готовый вырубить неожиданного гостя, и тут же руку опустил — она стояла в проеме двери и на меня смотрела. Сначала в глаза, а потом на костяшки сбитые. Взволнованная, бледная, дышит тяжело. Видимо, искала, куда ушел. Почувствовала, что у меня крышу рвет.

Отвернулся к раковине и снова под воду руку протянул.

— Лед принесешь? — спросил и через зеркало на нее посмотрел, ощущая, как волна злости снова поднимается.

* * *

Я будто переключала каналы телевизора, смотрела со стороны какую-то театральную постановку с собой же в главной роли. Но постановку некачественную, в каждом акте которой хотелось кричать "Не верю". Слишком наигранно, неправдоподобно. Слишком резкий запах парфюма, слишком сильные объятия, слишком тесно прижимается в танце. Все слишком, от которого тошнит и хочется сбежать. К нему. Туда, где волком смотрит исподлобья, сжимая кулаки. Он думает, я не замечаю, а мне оттолкнуть Гранта от себя хочется, потому что вижу, какой злобой глаза любимые наливаются при взгляде на моего жениха. Как же я не хотела праздновать этот чертов день рождения. Потому что знала — Артем обязательно будет на нем. Как и Грант со своими родственниками. Будут дорогие подарки и пафосные тосты, громкая музыка и обязательные фотографии со "счастливой парой". На все мои просьбы не праздновать с размахом, отец удивленно отвечал, что это мой последний день рождения, который устраивает он. И он устроит для своей принцессы самый настоящий праздник.

А я бы лучше провела это день вдвоем с Артемом. Мой первый день рождения после того, как он вернулся. После того, как вернул мне НАС.

Я улыбалась через силу многочисленным родственникам и знакомым, выслушивала их пожелания и принимала подарки, всей душой желая сбросить тяжелую ладонь Гранта со своей талии. Как же он меня раздражал. Злил даже звук его голоса и изучающий взгляд. Шептал мне на ухо, что соскучился ужасно, а я лихорадочно придумывала причины, чтобы отправить его подальше от себя. Пока он был в Армении, я могла устроить ему истерику по любому поводу только для того, чтобы поссориться, чтобы отдохнуть от его навязчивого внимания, чтобы с чистой душой выбрасывать букеты, которые он присылал, в мусорную корзину. Я переиграла, именно поэтому он приехал намного раньше, чем планировал. Почувствовал на расстоянии, что что-то произошло, но обставил все таким образом, будто решил устроить мне сюрприз.

— Завтра, Нара, завтра я заеду за тобой, поедем в кафе и поговорим.

— Пожалуйста, Грант, убери руку, — осторожно сжимаю пальцами его ладонь, обвивающую меня, словно крепкая петля.

— Даже не подумаю.

— Но здесь твои родители, мне неудобно перед ними, как ты не понимаешь?

— А после первой брачной ночи как ты к ним выходить собиралась?

Я замолчала, мстительно думая о том, что никак. Потому что буду не с тобой. Да, я уже решилась. Мне на это потребовалось несколько недель. Несколько недель на то, чтобы принять предложение Артема сбежать и пожениться в другом городе. Мы больше не были подростками. У него были связи, мы могли теперь жить, где угодно, вместе. К чему мне вся эта мишура дорогой и красивой жизни, если в ней не будет Артема? Я ждала только отъезда Артура. Потому что в последние дни брат стал слишком пристально следить за мной. За мной и за нашим новым охранником.

В этот момент отец подозвал Гранта и, по — отечески похлопав по плечу, стал представлять ему одного из гостей. Выхватила взглядом маму, оживленно обсуждающую что-то с другими женщинами, и быстрым шагом направилась в сторону уборной. Я видела, как в нее заходил Артем, и решила дождаться его неподалеку, просто чтобы сказать его, что люблю. Люблю бесконечно сильно, так, что только от мысли об этом становится больно. Дверь оказалась не заперта, и я скользнула внутрь. Стоит, смывает собственную кровь, а на стене рядом с зеркалом явные следы ударов.

— Не принесу, — подошла к нему и обхватила его ладонь своей, поднесла к губам и начала целовать ранки на костяшках пальцев, — если выйду отсюда, не смогу зайти обратно. Зачем? — пальцами глажу его скулы и приподнимаюсь на цыпочки, чтобы прикоснуться к ним губами, — Почему, Артем?

* * *

Целует мою руку, а мне оттолкнуть ее хочется и в то же время закрыть дверь изнутри и взять сейчас и прямо здесь. Только все равно прикосновения успокаивают, ласкают, раздирают на две части. Словно во мне два человека живут. Один злой и бешеный, а второй млеет только от того, что она рядом.

Потянулась ко мне, а я удержал, перехватывая руки, не давая целовать.

— Потому что думать больше не могу о тебе и… о Цербере твоем. Не то, что видеть вас вместе.

А потом дернул к ее себе.

— Как долго это еще будет продолжаться? — взгляд на губы ее опустил, и током садануло по всему телу. К себе рванул и жадно впился губами в ее рот, поворачивая ключ в двери, — Я убью кого-нибудь скоро, Нариии.

Впиваясь голодными поцелуями в ее шею, подбородок, ключицы, сжимая грудь обеими ладонями.

— Или тебя убью, — снова губы ее нашел и, подняв за талию рывком, усадил на край раковины, открывая сильнее напор воды и разворачивая кран в сторону.

Лихорадочно целую ее, проникая языком глубже, сплетая с ее языком. Не лаская, а утверждая свои права не только ей, но и себе. Сильно сжимая одной рукой за талию, а другой лихорадочно спуская рукав платья с плеча вниз, вместе с лямкой лифчика, лаская сосок большим пальцем через белое кружево, кусая ее губы, не давая увернуться, тяжело дыша прямо ей в рот.

* * *

Обхватила его за голову, прижимая к себе ближе, а хочется, до безумия хочется под кожу себе запустить. Или самой в него окунуться, чтобы изнутри чувствовать его сердцебиение дикое, как оно с моим перекликается. Мурашки эти ощущать под кожей, когда касается вот так нагло. Так дерзко, что стонать хочется, а я губы до крови кусаю. Свои и его. Прохладный воздух груди коснулся, и я всхлипнула ему в рот.

— Теееем, — тихим стоном, когда грудь сжал ладонью.

То притягивать его к себе, от отталкивать, чтобы в глаза посмотреть, как в них безумие пляшет, как дикими порывами ветра в глазах его носится. И в них не только похоть, но и яростное желание наказать. Будто своими прикосновениями чужие стереть хочет. Только на мне не остаются чужие. Я сама их не чувствую, как мне дать тебе это понять?

Прильнула к губам:

— Твоя. Чувствуешь?

Выгибаясь навстречу его ладони, лихорадочно задираю его рубашку, со стоном касаясь обжигающей кожи.

Наклониться, чтобы языком по шее его пробежаться, и снова мурашки от терпкого вкуса его кожи.

— А что потом? После того, как убьешь?