ГЛАВА 13. Нарине

"Мышка, я еду за тобой. Ты готова?"

"Тем… скажи мне…"

"Люблю тебя, Кареглазая. А ты?"

"Сирумем кез хенти пес"*8

Провела по экрану телефона, в последний раз лаская пальцами текст наших сообщений, чтобы навсегда удалить. Возможно, когда-нибудь мне не придется удалять эти маленькие крохи нашего с ним счастья. Возможно, когда-нибудь я смогу перечитывать их и ощущать его присутствие рядом с собой, где бы он ни был. Сейчас для нас это все еще было роскошью, такой далекой, что порой казалось, она недостижима.

Я подошла к шкафу и задумалась, что надеть. Цветные вещи до сих пор раздражали, первое время после случившегося хотелось собрать их грудой и выкинуть в окно, а лучше и вовсе — сжечь. Смотреть, как языки пламени жадно съедают яркие кусочки ткани дотла, а затем медленно умирают сами, оставив после себя лишь черный пепел. Я научилась любить черный цвет за эти полгода. Видеть в нем большее, чем просто мрак или грусть, я видела в нем своеобразную верность и тоску. И мне не хотелось развеивать ее сейчас. Не сегодня. Достала черные джинсы и черную водолазку, когда открылась дверь в комнату.

— Дочь, ты собираешься куда — то? — мама прошла к кровати и села на нее, сложив руки на коленях. Я застыла перед ней, думая о том, как она постарела за эти месяцы. Так просто оказалось превратить моложавую, ухоженную от кончиков волос до кончиков ногтей, всегда улыбающуюся женщину в серую тень самой себя, в старуху с белыми волосами и лицом, испещренным морщинами.

— Я с девочками увидеться хотела, мама.

Когда-нибудь перестанет грызть это постоянное чувство вины за ложь? Когда-нибудь я перестану чувствовать его острые клыки на своем сердце? Оставалось надеяться, что все же перестанет. Когда пройдет время. Когда они простят меня после всего.

Я опустилась перед мамой на колени и обхватила ее ладони своими.

— А, давай, я с тобой останусь, мааам? Я не очень — то идти хочу.

И это была правда. Артем бы возненавидел меня, но до недавнего времени мне не хотелось встречаться даже с ним. Точнее, это желание накатывало неожиданно, когда, казалось, что прошло достаточно времени, чтобы перестать вот так разрываться на части от той боли, что снедала изнутри. И тогда я выключала телефон и закрывалась в своей комнате или же, наоборот, спускалась в гостиную, чтобы вместе с родителями разделить ее. Я была в какой-то прострации. Я ненавидела тех, кто приходил оплакивать его. Они были чужими, и я не верила в их слезы, меня они раздражали. Их громкий плач возле его могилы, когда тело опускали в землю. А мне хотелось закричать, чтобы все они замолчали. Потому что никто не любил его так, как мы. Никто не знал его так, как мы, и поэтому не имел права на это прощание с ним. И Артем… я считала, что он тоже не имел права присутствовать на его похоронах. Только не он. Не тот, кого Артур так ненавидел.

— Нет, что ты, милая. Поезжай. Я просто… увидеть тебя хотела.

Я знаю, мам. Знаю, что ты даже по ночам приходишь ко мне и долго стоишь над моей кроватью, прислушиваясь к моему дыханию. Каждую ночь почти шесть месяцев подряд. С тех пор, как убили Артура. Знаю, что коришь себя за его смерть, хотя ты, наверное, единственная, чьей вины в этом нет. Единственная, кто ни на секунду никогда не сомневался в своей любви к нему и не позволил усомниться в ней самому Артуру. А я… моими последними словами ему были слова о ненависти, брошенные в лицо в мой день рождения.

* * *

"— Ты не имел никакого права так поступать со мной.

— Имел. Я твой старший брат, между прочим. И всегда буду защищать тебя.

— Меня не нужно было защищать от него, как ты не понимаешь?

— Это ты не понимаешь. Что тебя ждало с ним? Какая жизнь? Перебиваться с зарплаты до зарплаты? Постоянная война с его родителями, которые презирают "черных"? А что потом? Это сейчас он хочет получить тебя, потому что знает, что ты ему не светишь. А потом бросит тебя с детьми и поминай, как звали. У него одна любовь — бутылка водки. У всех них. Ей одной они преданы и ей одной молятся.

— Аааарт, ты себя слышишь? Ты не знаешь человека и говоришь такие вещи о нем.

— Я говорю о тебе. Я уволю этого ублюдка на хрен. Не захочет уйти сам, расскажу все отцу. Я не позволю тебе жизнь свою сломать, Нарин.

— Или тебя унизить со свадьбой с русским, да?

— Да. Дурочка, — он хватает меня за руки и притягивает к себе, — ты ему на хрен не сдалась, пойми. Его деньги только волнуют. Я знаю таких людей. Он на нас с ненавистью смотрит. Презирает. Я этот взгляд видел сотни раз. Зависть и ненависть. И ты видела. Просто розовые очки свои снять не хочешь. Я сегодня же поговорю с ним, слышишь?

— Только попробуй.

— А что ты сделаешь? Сбежишь?

— Надо будет — сбегу, — отталкиваю его от себя, пытаясь сдержать слезы.

— Только попробуй, Нар. Вас обоих найду и повешу. Сам. Лично. Этого утырка на твоих глазах уже бить буду. Чтобы знала, что из-за тебя с ним так.

— Ненавижу… Как же я ненавижу тебя…"

Боже, сколько раз потом я просила у Всевышнего если не возвратить мне брата, то повернуть время вспять… стереть эти слова из нашего прошлого. Чтобы последним, что он помнил обо мне, была не ненависть. Сколько раз мысленно просила у него прощения за нее, обхватив коленями руки и раскачиваясь на кровати. Но самое страшное — я понимала, что даже если бы он и мог меня простить, то я уже не смогу никогда. Есть слова, которые нельзя говорить действительно близким и дорогим тебе людям. Есть поступки, которые нельзя совершать по отношению к ним. Иначе можно навсегда застрять в скорлупе из чувства вины перед ними и перед самим собой, и можно хоть до посинения биться головой об эту скорлупу, но она не даст даже трещины.

Его убили в ту самую ночь, когда мы праздновали мой проклятый день рождения. Пока мы провожали последних гостей, он куда-то уехал… А уже далеко за полночь отцу позвонили из полиции. Никогда не забуду, как он весь вдруг окаменел, резко остановившись посреди комнаты, и таким же каменным голосом попросил говорившего повторить. А потом я смотрела, как в одно мгновение мой сильный и молодой отец вдруг превратился в старика, которому стало трудно дышать, трудно стоять на ногах. Он смотрел прямо на меня, пытаясь втянуть воздух открытым ртом, но видел что-то другое… что-то настолько страшное, что я почувствовала, как от ужаса мурашки по спине побежали. Отец с широко открытыми глазами, из которых вдруг покатились слезы, хватался за пустоту, стараясь нащупать свободной рукой опору, и не мог. А пока я подбежала к нему, он вдруг начал оседать на пол.

Тот звонок разделил нашу жизнь на "до" и "после", и это довольно жестокая, но абсолютная правда, что, только потеряв, человек понимает, насколько же он был счастлив.

Наше счастье разбилось трелью того самого телефонного звонка, безжалостно превратившего наш дом в склеп с живыми мертвецами, стершего напрочь улыбки с лиц и заставившего забыть, как может звучать смех в этих стенах.

Помню, не поверила тогда. Не сразу. Когда отец телефон выронил и грузно осел на полу, я, поддерживая его руками, крикнула маму и, дождавшись, когда она прибежала, сама схватила аппарат с пола, обратив внимание, что входящий вызов был от Артура.

— Арт, что случилось, тут отцу плохо…

Но на том конце провода раздался незнакомый мужской голос:

— Артур Сафарян вам кем приходится?

У меня тогда сердце остановилось. Просто перестало биться, затаившись в преддверие следующих слов. Не знаю, почему спросила, кто интересуется. Можно подумать, именно это вдруг стало важным. Но я смотрела на отца, схватившегося за грудь и беззвучно шевелившего губами, и инстинктивно пыталась оттянуть время, не дать произнести тех слов, которые сделали это с ним.

— Он мой брат. А вы кто?

— Лейтенант Озеров. Тело вашего брата обнаружили на автостоянке. Сейчас оно находится…

Он говорил что-то еще, а я уже не слышала ни одного его слова, только шум из трубки, который отдавался в висках мучительной болью. Мама рассказывала, что я долго разговаривала с полицейским, даже записала адрес, куда отвезли брата; что после вызвала отцу скорую, а потом позвонила дяде и рассказала о случившемся, попросив поехать на опознание тела Артура.

Я не помнила ничего из этого. Действовала на каком-то странном автомате, понимая, что больше некому. А потом, мама сказала, я позвонила Артему, но его телефон был выключен. И тогда я сломалась. Наконец, поняла, что именно произошло. И с кем. Не с ним. С нами. Его нет, и он не чувствует и сотой части той боли, того Ада, в который погрузилась наша семья. Не видит, как в одночасье она дала трещину, которая начала расползаться с каждым днем все шире и глубже. Его нет, и он не чувствует, что и нас тоже больше нет. Нас прежних, тех, кем мы были с ним.

* * *

— Что на ужин приготовить? — Мама меня по голове гладит, и я поклясться могу, что она даже не смотрит на меня — глядит задумчиво на стену. Мне каждый раз хочется спросить ее, что она видит в этой пустоте, но я так боюсь ее ответов, что просто молчу.

Ох, мама, мне так же, как и тебе, кусок в горло не лезет. О каком ужине ты говоришь? Но мне нужно вытащить ее из этого состояния, нужно занять ее делом, каким угодно, но чтобы было меньше времени окунаться снова с головой в свое горе.

— Хочу зеленую фасоль с мясом и долма, сделаешь, мам?

— Ты же не любишь долма, — я слышу усталое понимание в ее голосе и готова сжать ее в объятиях, встряхнуть, чтобы ожила. Ради меня. Мы еле вытащили отца после тяжелейшего инсульта, и я не могу позволить и матери скатиться в эту пропасть. Мне просто страшно остаться совершенно одной на самом краю.

— Мам, ты так давно не готовила ее. Я, правда, хочу. Только давай не с виноградными листьями, а с капустой?

Она грустно улыбается и идет к двери, ненадолго остановившись в проеме:

— Ты Артема тоже пригласи к нам, милая. Давно не заходил.

— Хорошо. Обязательно приглашу.

Не заходил, потому что я не хотела. Поначалу даже голос слышать его не могла. После того, как не ответил… как оставил совершенно одну. Я его номер, подобно роботу, безостановочно набирала, снова и снова выслушивая безучастное "абонент временно недоступен". Мне казалось, если он приедет, то все это окажется шуткой. Жестокой, несмешной шуткой. Розыгрышем на мой день рождения. Мне казалось, если он приедет, и все это будет все же правдой, то он сможет удержать меня на этом чертовом краю бездны, не позволит, ни за что не позволит упасть в нее.

Он перезвонил слишком поздно. Когда чувство вины перед погибшим братом стало слишком большим, слишком всеобъемлющим, чтобы я ответила ему. Чувство вины, потому что знала, Артур до последнего не принял мой выбор.

Артем писал, звонил, психовал. Я чувствовала, что психует, сходит с ума от желания поговорить, и все равно не спускалась вниз, даже когда он приезжал. Была уверена, что злится, бесится там, в гостиной, не смея подняться в мою комнату при таком количестве народа, и все же не могла заставить себя спуститься. Потому что знала, что не смогу устоять. Что вся уверенность в принятом решении в крах рассыплется, как только увижу его. Презирала сама себя за то, что боялась, кинусь к нему на шею, если вдруг увижу.

"Я варила кофе, когда дверь на кухню тихо распахнулась, а затем раздался щелчок замка. Не оборачиваясь, уже знала, что это он. Знала и стиснула зубы от злости на саму себя, потому что на какое-то мгновение сердце радостно встрепенулось.

— Нари, — тихим голосом, осторожно шагнув ко мне, но я не смотрю, расставляя на подносе чашки, — Мышка, здравствуй.

Обнял меня сзади, и я закусила губу, чтобы не закричать.

— Отпусти меня.

Так же не поворачиваясь к нему, затаив дыхание, чтобы перестала кружиться голова от его запаха, от близости этой, которая окутывала предательским ощущением радости и спокойствия. Впервые за эти дни.

— Не отпущу, — выдыхает мне в волосы, сильнее прижимая меня к своей груди, — не отпущу больше никогда, слышишь?

— Ты не отвечал.

— Психанул.

— Ты не отвечал, — вцепившись в край стола, чтобы не всхлипнуть.

— Я пришел, — губами касается затылка, и я закрываю глаза, расслабляясь в его руках.

— Оставил меня одну…

— Больше никогда, — медленно целуя в шею, запуская тысячи мурашек под кожей.

— Обещаешь?

— Обещаю, — разворачивает к себе, лаская одними губами глаза, нос, скулы.

Позволить себе наслаждаться его прикосновениями, тонуть целую вечность в такой непривычной с ним нежности с оттенком грусти, пока в голове лихорадочно пульсирует чувство тревоги. Он снимает его своим голосом, осторожными, но такими уверенными движениями. Смотрю в его глаза и понимаю, что снова лечу вниз, не отрывая взгляда от того шторма, который бушует в них. Он тянет ко дну, закручивая в каком-то мрачном ледяном вихре.

— Он не простил бы мне этого, — уткнувшись в его грудь, пытаясь сдержать рыдания, рвущиеся из груди.

— Его нет, — сказал таким холодным тоном, что я вздрогнула и отстранилась от него, ошарашенно глядя, каким напряженным стало его лицо. Схватил меня за плечи, больно впиваясь пальцами в тело — его нет, но есть мы. И я не позволю никому похоронить НАС. Понимаешь? Даже тебе.

Приник к моим губам, а я хочу оттолкнуть, мне многое нужно сказать. Мне нужно сказать, что теперь мы — это не просто неправильно. Теперь мы — это предательство. Грязное, мерзкое предательство ЕГО памяти.

Но он не дает отстраниться, сильнее сжимая ладони, раздвигая языком плотно сжатые губы. Оттянул мою голову назад за волосы и прорычал сквозь зубы:

— Отвечай.

Отрицательно качаю головой, отталкивая его локтями.

— Отвечай, — снова набросился на мои губы, прижимая к столу, — даже тебе, Нари, понимаешь? — и снова голодным поцелуем, заставляя невольно застонать, — Моя Мышка. Не отпущу, — рычит в самые губы, и я всхлипываю, со слезами на глазах отвечая на поцелуй."

Телефон на столе завибрировал, и я подошла к нему, очнувшись от воспоминаний.

"Мышка, я жду тебя в машине".

Собрала волосы в высокий хвост и, схватив куртку, спустилась вниз, заглянув по дороге в кабинет отца.

— Папуль, я ненадолго уеду.

Он поднимает голову, отрываясь от бумаг, которые изучает, и, устало улыбнувшись, подзывает меня к себе.

— Куда едет моя девочка?

— С девочками в кафе посидим.

— Я их знаю?

— Не всех, пап. Из наших там Аня и Света будут.

— Возвращайся вовремя, Нарине.

Чмокнула его в щеку и направилась к двери, когда он окликнул меня.

— Дочь, ты же с Артемом едешь?

— Конечно, пап.

Он, наверняка, видел машину, заезжающую во двор.

— Молодец, дочка. Пока Грант в Испании, никуда без Артема, поняла? И скажи, пусть заходит. Хоть поговорим, а то в последний раз только в больнице его и видел.

Я молча кивнула и выскочила за дверь. От воспоминаний, из какого состояния нам удалось вытащить отца, сердце сжалось. Мать практически переехала в больницу, и именно Артем стал тем, кто не позволил отчаяться. Тем, кто держал крепко за конец невидимого каната, обвязав его вокруг себя и не давая упасть. На время к нам переехала из Еревана бабушка, но Артем приезжал ко мне каждый вечер, иногда пробираясь в мою комнату через балкон.

Мы могли даже не разговаривать, просто молчали, сидя на моей кровати. Мне важно было просто чувствовать его дыхание на своих волосах, чувствовать, как сильные руки прижимают меня к его телу. Мне важно было просто чувствовать его рядом. Важно было видеть, насколько он со мной. И я видела это в его глазах, то светло-голубых, то подернутых темной вуалью страсти. И мне до боли в пальцах хотелось коснуться длинных ресниц, которыми он пытался притушить слишком яркие всполохи своего желания от невольных прикосновений. Быть с ним каждый день всегда было настолько естественно… теперь же это превратилось просто в необходимость. Артем медленно, но верно учил заново смеяться, заново радоваться тому, что он рядом. И мысли о том, что могла отказаться от него… могла лишиться его, казались теперь такими кощунственными.

Села в машину, и мы молча тронулись с места, а уже через квартал Артем резко дал по газам, сворачивая в сторону, и повернулся ко мне.

— Соскучилась?

— По тебе?

— Нет, бл**ь, по соседу.

— Ни капли.

Схватил за шею так быстро, что я от неожиданности даже вскрикнула.

— Ни капли не скучала, говоришь? — процедил в мои губы, а в глазах смешинки пляшут.

— По соседу дяде Жоре? — пожала плечами, — Нет. Он утром был у нас. Пренеприятнейший тип.

— Ведьма маленькая, — впивается в губы голодным поцелуем, стискивая ладонью бедро. Оторвался и улыбнулся чему-то, глядя прямо в глаза.

— Была бы ведьмой, приворожила бы тебя, Капралов, чтоб только моим был, — тянусь к нему за новой порцией поцелуя, зарываясь пальцами в волосы. Закрываю глаза, отдаваясь во власть его губ, млея от этой властности его.

— Уже, — отстранился и снова улыбнулся, отворачиваясь к рулю, — околдовала так, что даже по сторонам смотреть больно. Особенно налево.

— А ты, значит, смотришь?

— А как же преодоление самого себя? Превозмогая боль, так сказать…

— Вот же ты… — отворачиваюсь от него, сложив руки на груди.

— Кто, Нари?

— Не могу. Мама говорила, что ругаться нехорошо.

Смеется, запрокидывая голову, а я чувствую, как внутри снова оттаивает тот лед, который расползается по венам, когда он не рядом.

— Разве можно любить вот так, Тем?

Останавливается, снова поворачиваясь ко мне.

— Как, Мышка?

— Как я тебя. Так, что больно дышать, больно говорить… Разве так можно любить?

— Нельзя, — качает головой, проводя костяшками пальцев по моим скулам, нежно обхватил пальцами подбородок и склонился к моему лицу, — нельзя, Нари… это аномалия. Это неизлечимая аномалия.

— Мы вылечимся от нее, как думаешь? — провела языком по его губам, застонав, когда лизнул мой язык.

— Мы даже пробовать не будем, маленькая. Никогда.

— Никогда.

Он сжимает меня в объятиях, а я слушаю, как бешено бьется его сердце в груди, и думаю о том, что совсем скоро он потребует от меня принять решение.

Отец не просто так захотел поговорить с ним. Он собрался уволить Артема, сократив число охранников, уволил практически весь остальной персонал. В последнее время его дела шли совсем плохо. Я не знала всех подробностей, но краем уха слышала, что срывались сделки и не выходили на связь поставщики, в спешке продавались магазины. За мизерный, очень короткий срок отец продал три магазина, чтобы расплатиться с какими-то долгами, и мы уже многое не могли позволить себе.

Конечно, наша с Грантом свадьба была отменена в связи с трауром. Грант, правда, предлагал через три месяца после похорон просто расписаться по-тихому, без пышного торжества, но отец наотрез отказался. Сказал, что его дочь заслуживает хотя бы музыки на собственной свадьбе, что он уже похоронил одного ребенка и не собирался превратить праздник другого в траурную церемонию.

Грант уговаривал, приводил различные аргументы, ссылаясь на свои неотложные дела в Армении, но папа был непреклонен. Он видел, что я не могла выйти замуж за Гранта, но не подозревал, из-за чего, точнее, из-за кого на самом деле.

А Грант злился. Он не был идиотом, он чувствовал, что я не просто отдалялась от него, он меня дико раздражал. Я не позволяла прикасаться к себе, продолжала игнорировать звонки на мобильный, отвечая на один звонок из десяти, перестала общаться с его родными, ссылаясь то на свою занятость, то на общую атмосферу в доме и нежелание разговаривать с кем бы то ни было. Не знаю, почему он прощал мне все это. Мама считала, что он любит меня. Ругала за такое отношение к будущему мужу. Мне же такая любовь казалась унизительной для него самого и была слишком обременительной для меня. Но я не могла открыто расстаться с ним, тогда бы разрушились наши с Артемом планы, и я могла лишь со стороны наблюдать, как отец мужественно принимает на себя один удар судьбы за другим. Я даже слышала, как он говорил Гранту о том, что мужчина, который не умер сразу после смерти единственного сына, обязан выдержать все.

И я всей душой молила Бога, чтобы он помог моему отцу выдержать и тот, который нанесу ему я.

*8 — Люблю тебя безумно (армянский)