ГЛАВА 17. Нарине

— Капралов, твой кофе остыл уже, — выдыхаю онемевшими от поцелуев губами ему в рот и ловлю его тихий смех. Отстраняется от меня и, резко притянув к себе за запястья, впивается губами в мой рот. Так же резко отпускает, и у меня подкашиваются колени, а он снова смеется.

— Это мой сладкий десерт к кофе, — отворачиваясь от меня и опустошая одним глотком чашку.

— Армянский кофе принято пить горьким и горячим, между прочим.

— А у нас, у русских, если девушка подает кофе в твоей рубашке на голое тело — это приглашение к сексу, а не к завтраку… между прочим.

Стискиваю пальцами рубашку, распахнутую на груди, пытаясь разглядеть на полу пуговицы, которые он диким зверем сорвал с нее до того, как опрокинул меня спиной на кухонный стол.

— Я учту. И обед накрывать буду уже в шубе… на голое тело. Не завидую я тебе — разоришься со мной, Капралов.

Снова притягивает меня к себе и, проведя носом по шее, от чего я закусываю губы, чтобы не застонать, шепчет:

— Я сейчас сам себе завидую, мышка.

Это было похоже на сказку — самую настоящую сказку, которую мы оба читали взахлеб, не отрываясь. Сутки напролет вместе, не расставаясь ни на мгновение. Мне казалось, если он оставит меня хотя бы на секунду, я задохнусь без него. Если не буду видеть несколько минут, то ослепну до тех пор, пока не услышу его голос.

Артем заранее забил холодильник едой, и нам не нужно было выходить из дома даже в магазин. Мне вообще сейчас не нужно было ничего, кроме него. Он предлагал завтракать на веранде, но я упорно отказывалась, не желая делить его ни с кем и ни с чем. Мне казалось, если позволить ворваться в нашу сказку даже уличному шуму, она растает безвозвратно, оставив после себя легкий дым разочарования.

— Мышка, пошли на улицу, там так красиво. Я покажу тебе…

Соблазняет, прижимая меня к стенке и торопливо задирая юбку, заставляя застонать от лихорадочных прикосновений сильный ладоней.

Обвить ногами его торс и склониться к его уху, закатывая глаза от влажных движений языка на своей шее:

— Покажи мне здесь.

И громко всхлипнуть, когда наконец ворвался пальцами в изнывающую плоть.

Это было похоже на сумасшествие. Мы оба были похожи на сумасшедших, наконец получивших то, о чем так грезили в своих безумных фантазиях. То, чему не верили окружающие. Дорвавшихся до того невероятного нечто, существование которого они все отрицали. Мы пили жадно это самое нечто, не задумываясь о том, что оно из себя представляет, и почему чем больше глотков мы делали, тем больше хотелось пить. Наверное, то же самое чувствуют наркоманы, увеличивая дозы в поисках самого первого, самого сильного своего кайфа. Мы отличались от этих наркоманов тем, что не искали повторения самого первого "полета". Господи, каждый следующий поцелуй с ним был лучше предыдущего. Каждое следующее прикосновение обжигало сильнее, и мне до боли хотелось, чтобы он сжигал меня ими дотла.

Он брал меня так долго и так часто, будто умирающий от жажды, дорвавшийся до озера. А я… мне казалось, невозможно так изголодаться по человеку, с которым ты виделся едва ли не каждый день. До тех пор, пока он мне не показал, что такое голод на самом деле. Он заразил меня им и порочно ухмылялся, то растягивая мою агонию в вечность и не давая того, о чем я умоляла его пересохшими губами, то, наоборот, набрасываясь будто зверь.

— Извращенец ненасытный, — очень тихо, закрывая глаза после очередного раза и утыкаясь лицом в его шею. С улыбкой ощущаю под ладонью его сердце, отплясывающее под какие-то дикие мотивы в грудной клетке.

— Поздно уже жалеть.

Приподнялась на локтях, вглядываясь в его умиротворенное лицо с закрытыми глазами. Никогда не видела его настолько спокойным, уверенным. Пальцем очерчиваю прямую линию бровей, носа, изгиб губ, задыхаясь в восторге от этой красоты.

— Ты знаешь, мне ведь никогда не нравились блондины…

Чувствую, как стиснул челюсти, напрягаясь. Молчит, и я наклоняюсь к поджатым губам.

— Да и брюнеты. Капралов, мне никогда не нравились другие мужчины. Только ты.

Резко вскинул руку и, схватив меня за затылок, впился в губы. Не поцелуем — укусом, оттягивая нижнюю губу, усаживая меня на себя. Распахнул глаза, и я затаила дыхание от той похоти, которой они горели.

Склонилась к нему, прогибаясь так, чтобы задеть сосками его грудь.

— С тех пор, как я знаю тебя, все остальные мужчины перестали для меня иметь пол, понимаешь?

Охнула, когда сжал ладонями мои ягодицы, отодвигая меня назад. На его губах блуждает зловещая улыбка, от которой соски сжимаются в тугие комочки, а в низу живота нарастает напряжение.

— С тех пор и навсегда, — не говорит, а приказывает, приподнимая меня за бедра и медленно опуская на себя.

А мне хочется признаться, что, если бы могла — выжгла бы ему на сердце это слово. Навсегда. Навсегда его, навсегда с ним.

Да, мы будто попали с ним в свою собственную сказку. Но я так некстати забыла о том, что хорошо заканчиваются только те сказки, которые плохо начинаются. Наша с ним сказка началась слишком хорошо, чтобы не закончиться самым настоящим кошмаром.

* * *

Я никогда не была более счастливой, чем сейчас. Несмотря ни на что. Я знала, что этим побегом я не просто перечеркнула свою прошлую жизнь черной линией невозврата, я воздвигла крест из черного мрамора на ее могиле, и, возможно, еще не раз буду приносить к этому кресту цветы. Но я эгоистично запрещала себе думать о том, как плакала сейчас моя мать и как разочаровался и в то же время разъярился отец; о том, кто и каким способом меня ищет, и что сделает, если найдет. Я отказывалась думать о том, что не просто предала их, а сделала это самым гнусным образом, на который только способна дочь, что для них вонзить в грудь нож было бы намного честнее, чем вот так жестоко втоптать в грязь их имя. Они потеряли Артура, но могли оплакивать его смерть открыто. Они откажутся от меня, проклянут, и по мне больше некому будет заплакать. У меня больше никого нет, кроме Артема. Но это был мой выбор, и я знала, на что шла.

Сейчас хотела только чувствовать. Прикасаться к подушке, на которой он лежал, и утопать в его запахе, закрывать глаза, вспоминая его голос, который то ласкал тихим шепотом, то хрипло приказывал, заставляя взвиваться от бесконечного возбуждения. Я жадно впитывала в себя это счастье, зная, что оно скоротечно, что оно совсем скоро раскрошится на части, стоит только впустить в него реальность.

Я проснулась от солнечных лучей, нагло щекотавших ресницы, потянулась на кровати, разочарованно увидев, что Артема нет. Позвала его, но он не отзывался — значит, вышел куда-то, пока я спала. Подошла к зеркалу и едва не ахнула, увидев опухшие от поцелуев губы, засосы на шее, на ключицах, и я касаюсь их кончиками пальцев, закрывая глаза и представляя на себе его рот. У моего счастья полупьяный взгляд и растрепанные волосы, в которые он то зарывался пальцами, то наматывал их на ладонь, доводя до исступления чувствовать его везде на себе. Подошла к своей сумке, доставая расческу. Повертела в руках телефон, раздумывая, стоит ли включать, и решила, что быстро проверю сообщения и тут же выключу до прихода Артема. Он запретил мне его включать, а, впрочем, я и сама и не хотела делать этого, понимая, что сразу окунусь в ту реальность, что за границами нашей сказки. Слишком мрачную, слишком непримиримую и наполненную злостью и разочарованием.

А еще я боялась. Я до жути боялась прочитать свой приговор, вынесенный родителями. Но и молчать уже двое суток… Стоило впустить в голову мысли об этом, как начинало сжиматься сердце от предчувствия тревоги и вернувшегося чувства вины. Я всего лишь напишу маме, что со мной все нормально. Пусть она возненавидела меня после записки, оставленной на моей кровати, но я знала свою мать: для нее мое молчание — худшее предательство, чем побег.

Десятки пропущенных звонков от нее. Каждый — словно стрела, выпущенная вдогонку и сейчас достигшая цели, вспарывает кожу, вонзаясь острыми наконечниками прямо в кости. И как молчаливое осуждение и проклятье — отсутствие звонков от отца. Ни одного. Будто ему больше незачем звонить мне.

"Меня это уже не касается, но я обещал тебе. Отец достал у ментов. Они нашли ее на месте убийства Артура".

Сообщение от Гранта. Он прислал его еще вчера вечером. Я открыла изображения, присланные им, и почувствовала, как начинаю задыхаться. Как забивается в ноздри и в рот нежелание поверить своим глазам. Оно слишком вязкое: ни проглотить, ни выплюнуть, будто залепило глотку и не дает сделать даже вдоха. Я сжимаю ладонью шею, а мне хочется разодрать ее ногтями, чтобы почувствовать ту боль, которая взорвалась внутри при первом же взгляде на такую знакомую золотую цепь с крестом, валяющуюся возле изуродованного тела моего брата.

И в голове вспышкой воспоминания.

"— Ты перестал носить цепь?

— Цепь? — и его взгляд меняется, тяжелеет, он стискивает челюсти, — да там замок сломался, починить надо.

— Ну да. А знакомого ювелира у тебя же нет, Артем?"

Он смеется и прижимает меня к себе, накрывает мои губы своими, и я забываю обо всем… Как каждый раз, когда он меня целует. А он не целовал — он рот мне затыкал таким способом. Чтобы вопросов не задавала лишних.

Обхватила себя за плечи и отрицательно мотнула головой. Самой себе. Мне нужно успокоиться. Это ложь, Нарине. Потому что это совпадение. Они подбросили его цепь туда. Грант сам и подбросил, потому что Тема не мог. Это его мелочная месть. Тема бы никогда не поступил так с Артуром, с моим отцом. Никогда не поступил бы так со мной.

Телефон зажужжал снова, провела пальцем по экрану и охнула от той боли, которая ударила в солнечное сплетение. Согнулась пополам и снова пытаюсь вздохнуть, а мне грудную клетку будто разрывает в агонии, отсчитываю мысленно про себя удары сердца, а оно с каждой секундой все медленнее. Только не останавливается, проклятое, все стучит и стучит, и в ушах его стук набатом отдается. А я снова и снова прокручиваю видео с камеры наблюдения, где Артем стоит, нагнувшись над телом Артура, а потом прячет пистолет за спину и убегает. Еще раз сквозь слезы, пытаясь убедить себя, что это не он. Кто угодно в такой же кожаной куртке и с такой же стрижкой. Как же хочется иногда душу продать за ложь. Только бы эта ложь осталась с нами и не смела разбить вдребезги те иллюзии, которые мы сами себе нарисовали.

Еще одно сообщение от Гранта, и мне уже страшно открыть его. Страшно до жути почувствовать еще одно лезвие в сердце. И каждое следующее вонзается все глубже и глубже. Непослушными пальцами щелкнуть на уведомление и в облегчении закрыть глаза. Просто текст. Я даже не пытаюсь понять смысл этих слов, вчитываюсь в них, а перед глазами все еще тот самый кадр и взгляд Артура, безжизненный и пустой.

"Я думаю, он тебя уже поимел, Нара. Убийца твоего брата".

И сразу за этим беспрестанное пиликание входящих сообщений. Но мне не хочется больше читать их. Мне вообще сейчас не хочется ничего. Только согреться. Потому что вдруг холодно стало. Так, что начали дрожать от холода пальцы. Стискиваю их со всей силы, но не чувствую тепла. Только ощущение, что если сжать сильнее, раскрошатся на части.

Обхватила себя руками, пытаясь унять дрожь, которая колотила уже все тело. Это ошибка. Это не могло быть правдой. И видео это смонтировано. Эта сволочь, Грант, на любую низость пойдет, чтобы отомстить за предательство.

Артем не мог. Только не со мной. Он любит меня. Он ведь любит меня? Как иначе назвать то, что я вижу в его глазах? Разве убивают любимых? Он знает меня. Стреляя, он бы понимал, что стреляет не в Артура, а в меня.

Я должна узнать больше до его прихода. Я должна узнать правду, иначе, если я ошиблась… Если Грант не обманул…

Взгляд упал на стационарный телефон, лежащий на тумбочке возле зеркала. Подползла к нему, не имея сил даже подняться на ноги, и по памяти начала набирать цифры. Мне нельзя звонить с мобильного. Он не возьмет, увидев мой номер.

Три длинных гудка, будто аккорды погребальной мелодии… самое ее начало, когда кажется, что умирает сама музыка.

И потом глухое мужское:

— Алло…

Молчу, глотая слезы, катящиеся по щекам. Открываю рот и не могу произнести ни слова, потому что так же бесцветно его голос звучал, когда он сына похоронил.

Кого ты в этот раз хоронишь, папа? Меня?

— Говорите. Я слушаю.

Голос безжизненный, пустой. И такая же пустота внутри меня, отец. Нет в ней жизни. Только смерть. Услышишь ли ты ее сейчас, или бросишь трубку, оставляя меня одну корчиться в ее объятиях? Глубоко вздохнуть и стиснуть пальцами телефонную трубку, со всей силы прижимая ее к уху.

— Пааап… папа.

А в ответ сухое:

— Вы ошиблись номером.

Безразлично. Отчужденно. Так, будто я, действительно, ошиблась.

Я знала, что будет мучительно больно. Знала и осознанно соглашалась заплатить эту цену. Но я даже представить себе не могла, каково ощутить ее на самом деле. Как будет покрываться сеткой трещин сердце от того холода, который источал его голос. Это больше, чем боль. Это нельзя описать словами, нельзя нарисовать красками — только сидеть возле проклятого телефона, слушая гудки и захлебываясь ледяными слезами.

Я не помню, как положила трубку, как добралась до спальни и легла на кровать. В голове вихрем носились мысли, что я ошибаюсь. Что я не имею права думать так об Артеме… что предаю этими мыслями сейчас именно его. Сначала предала их, а теперь его. Вздрогнула от мелодии сотового. Вскочила с кровати и кинулась к телефону.

— Наро…

— Мааам… — и другие слова застревают в горле. Пытаюсь выдавить их из себя, но снова только рыдание, и оно безжалостно разрывает грудь. Пожалуйста, мама, не молчи. Скажи хоть что-нибудь.

Она молчит, лишь повторяет мое имя, и я сквозь собственные всхлипы слышу слезы в ее голосе.

— Мама… я не могла… маааам… мне нельзя было иначе.

Срывается на рыдание, а мне будто сердце ножом выкорчевывают. Резкими, рваными движениями.

— Мама, прости… прости, мам, я не могу без него…

Молю тебя, мама, накричи, отругай, прокляни. Только не молчи. Не рыдай молча в трубку. Это больнее. Это страшнее любого осуждения. Не оплакивай меня, пока я живая.

— Дурочка… Моя дурочкааа… Что же ты наделала, Нарааа?

На армянском. На армянском, потому что только на нем она настоящая. Только на нем ее слезы и ненависть искренние. Плевать. Пусть ненавидит. Пусть осуждает. Пусть даже проклянет. Но не откажется. Не похоронит, как ОН, и забудет.

И я почти смеюсь… почти улыбаюсь от нервной радости, от которой такой горечью на языке отдает, что хочется выплюнуть и прополоскать горло.

А потом она произносит слова, за которые я ее едва не возненавидела. Еще одна горсть земли на мою могилу.

— Это он… Артура. Он, Нара, ты понимаешь?

— Мама, нет. НЕТ. Это ложь. Я не верю. Грат смонтировал видео. Я знаю.

Цепляюсь непослушными пальцами за призрачную надежду. Не позволяю ей уплыть, испариться окончательно. Не делай этого со мной, мама. Пожалуйста. Оставь хотя бы просвет, чтобы я могла дышать… чтобы не задохнулась, заживо погребенная в мерзлой земле.

— Когда ты сбежала… На утро отец Гранта привез отцу. У него связи свои. Он копал… все это время они с Кареном копали. Утром, Нарине, Карену показали это видео с камер. Оно сейчас в полиции, дочка… Петр Сергеевич сказал, оно настоящее.

— Неправда. Нет, мама. Ты его не знаешь совсем. Артем не мог так, понимаешь?

— Он Тараса племянник, Нарин. Слышишь? У отца документы важные из кабинета пропали. Все это время он для Тараса работал в нашем доме. Информацию секретную ему передавал. Девочка моя, где ты? Беги от этого подонка. Слышишь? Скажи мне, где ты? Я заберу тебя, дочка. Я не оставлю тебя никогда. Где ты? Дочка…

Прости, мама. Я больше не слышала ни слова. Да и зачем мне они теперь? Что она сделает? Заберет меня? А зачем? Какой в этом смысл? Какой вообще смысл во всем этом теперь? Для чего забирать меня, если мой мир только что на части разбился? Его не склеить, не собрать. Все еще голос ее в трубке раздается, а меня колотит от той вьюги, что в висках шумит, что внутри порывами ветра точные удары наносит. С каким лицом я должна вернуться, мама… если вернусь? Отец не примет… да я и сама не пойду. Не хочу. Ничего не хочу. Мне хорошо и тут. В своем холоде. Я только его дождусь. Дождусь, чтобы в глаза посмотреть. Нет, чтобы он в мои посмотрел. Чтобы увидел, что моя ненависть ледяная, что от нее холодом веет безграничным. Хочу, чтобы его знобило так же, как меня. Чтобы скручивало в этой же агонии, в которой меня наизнанку сейчас выворачивает.

Вскочила от неожиданно пронзившей мысли и на негнущихся ногах спустилась вниз, туда, где Артем бросил свою спортивную сумку. Трясущимися пальцами не с первого раза, но все же смогла расстегнуть ее и начала выкидывать его вещи на пол. Я не знаю, что я искала. Но я не могла сидеть и сходить с ума от неизвестности. Сидеть и думать о том, что это правда. Что мой мужчина… что тот, ради кого я опозорила себя, своих родителей… ради кого я так подло очернила их имя…

Ничего… В его сумке только одежда и зарядные устройства. Обессиленно опустилась на пол, думая о том, что должна поговорить с Артемом. Должна услышать, как он отрицает. Увидеть в его глазах удивление и злость на ублюдка-Гранта… Обязательно должна. И мне невыносимо думать, что будет, если не увижу, если он подтвердит… если признается в убийстве… моего брата. В голове молнией пронеслось проверить дно сумки. Может быть потайной карман. Так и есть. И в нем папка с какими-то документами. Сердце снова замирает, отказываясь стучать, замерзшее и покрытое инеем. Словно завороженная, я собираю аккуратно его раскиданные вещи и складываю в сумку, не решаясь достать эту папку, намеренно оттягивая время. Отсрочка перед тем, как ступить на эшафот. То самое "надышаться перед смертью", только с каждым следующим глотком воздуха лишь больнее и невыносимее от мысли, что придется все же сделать последний шаг.

А потом все же решиться и открыть папку, чтобы едва не рухнуть на пол, когда подкосились ноги. Документы с подписями отца и поставщиков. Какие-то счета, сверки, набросанные от руки планы и списки компаний.

И поддельный паспорт на имя Соловьева Ильи Сергеевича с фотографией Артема. Один паспорт. Только его. Засмеялась. Громко. Так громко, что собственный смех отдается болью в груди. Какая же ты дура, Нарине. Какая же ты идиотка. Бесхребетная дура, которую просто использовали. А что? Сама ведь напросилась… Вешалась на него с первой встречи. Почему бы не трахнуть, если сама кидаешься в объятия? Трахнуть и уехать, оставив одну.

Господи… Он же знал, что меня ждет… Знал, что я не просто ухожу с ним. Он знал о последствиях. Только ему было наплевать. Наплевааааать, Наааар. И ты даже не можешь обвинить его в этом. Он просто не отказался от приятного бонуса, который ты сама ему предлагала, и он это чувствовал. Твой интерес и похоть… а все остальное себе нарисовала ты сама. Нарисовала мир, которого не существовало, и как последняя дура, увлеченно погружалась в него, наплевав на реальность. Боже… из-за чего ты подставила своего отца? Привела в дом убийцу своего брата. Аааарт… Арт, прости меня… Прости, если такое вообще можно простить.

Зазвонил телефон, и я вздрогнула, услышав мелодию ЕГО вызова.

Первое желание — сбросить, но я делаю глубокий вдох и отвечаю.

— Да.

— Мышка, я же говорил, не включай пока телефон.

— Прости… — услышала его голос, и слезы с новой силой покатились из глаз. Не могу слышать, не хочу видеть его. Ни сейчас, ни когда-либо еще.

— Соскучилась, да? — Усмехается, а меня дрожь пробирает, потому что ложь. Теперь я слышу эту ложь даже в тоне его голоса. Когда ты хотел сбежать, Капралов? Когда бы насытился сексом со мной? Три дня ты отвел нам? А потом что? Ты на самолет, а я ползать в ногах у отца, вымаливая прощение и крышу над головой? За что ты так ненавидишь меня? Что стало с тобой за эти годы?

— Мышка? Почему ты молчишь?

— Когда ты приедешь?

— Через пару часов, любимая. Скажи, соскучилась?

— Да. Я жду тебя, Капралов. Приезжай.

Отключила звонок и закрыла рот ладонью, чтобы сдержать крик. Мне казалось, он меня может услышать. Мне казалось, если я уберу руку, то закричу так, что меня услышат все. Я еще успею. У меня целая жизнь впереди на то, чтобы позволить этой правде обрушиться и разрушить меня до основания. А сейчас у меня были дела важнее.

Непослушными пальцами набрать короткий номер и выдохнуть перед тем, как шагнуть в бездну.

— Дежурная часть. Чем могу помочь?