ГЛАВА 18. Нарине

Спустя пять лет…

— Мариам, там тебе письмо принесли, — Наталья Сергеевна настолько неожиданно появилась в коридоре, будто под дверью своей комнаты сидела, ожидая, когда я поднимусь по тесной лестнице старой пятиэтажной хрущевки, подъезд которой провонял перегаром и мочой, и зайду в квартиру. У меня начинала кружиться голова каждый раз, когда я выходила на лестничную площадку. Говорят, человек привыкает ко всему и со временем перестает видеть уродство и грязь там, где замечал раньше. Со мной явно что-то было не так, потому что за пять лет я так и не привыкла к той мерзости и вони, что окружали меня, куда бы я ни приезжала. Нет, я уже давно перестала удивляться или, скорее, ужасаться ей внутренне, но до сих пор не просто замечала подобное убожество, а тело реагировало на него рвотными позывами.

Кивнула, натянуто улыбнувшись соседке, и по совместительству хозяйке квартиры, в которой я снимала комнату, и, почти вырвав письмо из ее рук, прошла к своей двери.

— Завтра последний срок, Мариам, — она поджимает губы, недовольная тем, что я даже не взглянула на конверт, — больше отсрочек я тебе дать не могу. У самой скоро срок платить за дочку в институте. Я все же мать и не могу заниматься благотворительностью для всяких там…

Последние ее слова я, как обычно, уже не слышала, захлопнув дверь и с облегчением прислоняясь к ней спиной. Иногда мне хотелось все же дослушать до конца ее тирады, наполненные всепоглощающим чувством самолюбования и собственной значимости, чтобы потом долго хохотать в лицо. Как же все-таки некоторым людям присуще нелепое самомнение, привычка возвышать себя за счет других. Самое интересное, что именно таким, как она, не добившимся в своей жизни большего, чем лишние квадратные метры, доставшиеся в наследство от мужа, и старый засаленный халат в дырках. Когда я была маленькой, отец всегда говорил, что к таким людям нужно относиться с небольшой снисходительностью, но не позволять им садиться на шею.

"Запомни, дочка, петух потому и кричит громко, что ему никогда не взлететь так высоко, как взмывает орел".

Иногда я ловила себя на мысли, что всего несколько лет назад эту женщину мы даже не позволили бы мыть полы в своем доме — побрезговали бы.

Опустила взгляд на конверт, и ледяные мурашки поползли по позвоночнику вверх. Закрыла глаза, собираясь с силами, чувствуя, как схватила горло невидимая ледяная рука и начала медленно сжимать, не давая возможности сделать даже вздох.

Дрожащей рукой провести по белой бумаге, не запачканной словами — ни имени отправителя, ни адреса доставки… Но зачем тратить свое время на такие формальности, если я и так узнала бы, от кого оно. Первое и непреодолимо сильное желание — выкинуть это письмо в окно и смотреть, как порыв ветра уносит его прочь вместе с сухими осенними листьями. Или же сжечь, чтобы не оставить ни одного упоминания о нем. Уничтожить навсегда… И я бы отдала все, что угодно, чтобы суметь уничтожить не только его письма, но и свои чувства к нему. Атавизм чудовищно уродливой формы, который причинял только нечеловеческую боль.

Я подошла к кровати, снимая с себя пальто и чувствуя, как бумага обжигает кожу. Кинула письмо на кровать и села рядом. Больно. Больно так, что, кажется, сейчас заполыхают пальцы от той ненависти, которой пропиталась бумага. Мне не нужно вскрывать конверт, чтобы знать, что ОН написал. Иногда я могла предугадать каждое написанное им слово. Единственное, чего я не понимала, — это почему он так упорно продолжал мучить меня своими письмами. Весь последний год, где бы я ни была, в какой бы город ни переехала, какое имя бы себе ни взяла, наивно полагая, что смогла избавиться от преследования… через некоторое время он присылал мне их, будто давая знать, что найдет везде, что мне не спрятаться от него нигде, как бы я ни скрывалась. И самое ужасное — я понимала, что он не лгал. Впервые он был со мной честен. И тогда я собирала свой нехитрый багаж и уезжала навсегда из города. Меняла не только место жительства, но и внешность, имя и документы. Все же не все папины знакомые отказались от нас и за определенную плату обеспечивали необходимыми бумагами.

Это не была игра в кошки-мышки. Это была единственная возможность выжить и не сойти с ума окончательно. Да, пусть он снова меня найдет, но, по крайней мере, первое время я смогу снова дышать свободно, полной грудью вдыхая отравленный воздух собственной ядовитой боли. А он… мне казалось, он получал удовольствие, каждый раз начиная охоту на меня. Каждый раз ломая мою жизнь, нет в ней больше целого места, одни заломы и щемящее душе понимание — если неосторожно коснуться хотя бы одного из них, сломается окончательно, рассыплется черным песком к подошвам его ботинок.

Я не знаю, зачем вообще читаю эти письма. Почему не могу избавиться от этой зависимости увидеть хотя бы слово, написанное его почерком. Его издевательское "Мышка"…да, когда — то он называл так с любовью. Сейчас каждая его строчка дышала, скорее, издевательской злостью. Но я снова и снова закрываю глаза и собираюсь с мыслями, прежде чем в очередной раз открыть нараспашку душу для той боли, которой он щедро приправил очередное свое послание мне.

"Знаешь, Мышка, я повидал в жизни много дерьма. Так много, что другой, пожалуй, в нем утонул бы уже давно, но я всегда выдирался на поверхность, хватал воздух широко открытым ртом и жил… Потому что ты была моим воздухом. Наверное, это страшно, когда человек живет без кислорода так много лет и медленно гниет изнутри, превращаясь в зловонный труп, но я жду того мгновения, когда воскресну.

Я ненавижу себя за это. Ненавижу, что моя жизнь зависит от тебя. У меня ведь никого не осталось. Я всегда был одиночкой. Я не нуждался в чьей-то любви, признании, в славе или деньгах. Я мог одинаково существовать как в полной нищете, так и в безобразной роскоши, потому что мне было на все наплевать… На все, кроме тебя. Люди верят в Бога, в Дьявола, в Ад и Рай, а я верил только в тебя. Ты была моим Богом, моей молитвой и моим проклятием.

Ты отобрала у меня веру, маленькая. Ты меня убила. Душу мою уничтожила. А ведь я продолжаю жить. Даже сдохнуть не могу, пока ты где-то существуешь. Потому что я должен забрать тебя с собой. Ты мечтала о светлой любви, о красивых чувствах, о нежности и о ярких красках. Я никогда не мог дать тебе ничего из вышеперечисленного. Но ведь именно ты заставила меня поверить, что это не имеет никакого значения. Что ради тебя я могу измениться и выползти из мрака на свет. И ты же погрузила меня обратно в мрак с головой.

Ты не учла только одного — я слишком одержим тобой, чтобы оставаться в этой тьме одному.

Ты ведь чувствуешь, что я уже близко? Ты хорошо спряталась, мышка? Ты боишься спать по ночам, зная, что я найду тебя? Правильно — бойся. Потому что я уже начал искать.

Бойся, что однажды завтра у тебя не наступит, потому что твое завтра было только вчера. Я отберу его у тебя намного быстрее, чем ты думаешь. Оно принадлежит мне. Ты дала это право, когда поклялась стать моей.

Как поступают с клятвопреступниками в твоем мире? В моем их казнят.

Нет… не потому, что ты предала меня. А потому что я слишком люблю тебя, чтобы позволить жить дальше без меня. Да, моя любовь жуткая… но по-другому я не умею. Ты сама виновата в том, что разбудила во мне эту лють.

Ты ведь ждешь меня? Я знаю, что ждешь. Молись, Нари. Ты ждешь не напрасно".

Перечитывать и второй, и третий раз, заучивая наизусть, чтобы повторять себе его обещания, его клятвы каждый день. До следующего письма. Повторять, чтобы не позволить себе вспомнить что-то другое, кроме ненависти. Потому что и в них он лжет. Нет в нем никакой любви. Такие, как он, не умеют любить и не умеют прощать. Его мир — мир лицемерия и холодных масок со злобными оскалами, и я больше не хочу снимать их одну за другой, чтобы найти его истинное лицо.

Я никогда не думала, что можно любить и ненавидеть одновременно. Не думала, что можно желать увидеть человека, хотя бы раз, хотя бы издали… и до одури желать забыть его навсегда. Но он научил меня.

Он, как всегда прав. Не было у нас с ним никакого завтра. Все осталось в том нашем с ним вчера. И мне страшно даже оглянуться в него. Там, сзади, затаилась самая настоящая тьма с редкими всполохами света. Но ведь это он…

С ним даже свет не согревает, а режет лучами, будто лезвиями. Наживую. Без наркоза. Так, чтобы каждый шрам тянулся до самого сердца. Он продолжает писать мне, чтобы не дать зарубцеваться этим ранам. Ему нравится острыми словами вскрывать неровные швы и смотреть, как они кровоточат. Что он чувствует в этот момент? Что он вообще умеет чувствовать, кроме жгучей ненависти, которой заразил и меня. Я так надеялась, что она окажется сильнее… что она проникнет вирусом в мою кровь и выжжет из нее эту больную одержимость его именем. Но моя любовь к нему… Эта дрянь мутирует каждый день, становясь только сильнее, обрастает клыками, которыми вгрызается изнутри, не желая отпускать, вечным напоминанием о собственном предательстве… Я сопротивляюсь. Я сопротивляюсь ей изо всех сил. Бьюсь бескрылой птицей в клетке собственного безумия, натыкаясь только на стены с металлическими шипами. Он отобрал мои крылья. Выдрал их и выкинул себе под ноги, а потом с изощренным садизмом топтал их, глядя, как я истекаю кровью.

Клятвы нельзя нарушать безнаказанно. И он прав, я жду. Я боюсь, но подсознательно жду его. Я хочу, чтобы он поставил, наконец, точку. Чтобы перестал писать мне, каждым словом снова и снова выворачивая мою душу наизнанку. Я устала от вечного страха. Я жду его, чтобы он прекратил эту пытку. И даже если он не захочет, я сделаю это сама. Я не знаю, какими силами, не знаю, чего мне это будет стоить… Но мне есть, ради чего жить. И я зубами выгрызу себе жизнь. Вырвав из сердца ту смерть, которую он в него поселил. Да, я нарушила клятвы, данные ему. И я несу свое наказание за это каждый божий день. Ему даже не нужно возвращаться за мной, за своей местью. Он и так настолько глубоко во мне… там, где уже закончилась я сама, но все еще продолжается он. Но он никогда не узнает этого. И это будет уже моя месть ему. И единственная возможность не сойти с ума окончательно.

* * *

Посмотрела на часы и вздрогнула, понимая, что едва не опоздала. Достала другую симку и, вставив ее, с нетерпением жду, когда гудки на том конце провода сменятся тихим "Алло".

— Мам, привет.

Здравствуй, родная. Как ты?

Паршиво, мама, схожу с ума по эту сторону неизвестности, сжимаясь только от мысли, что вы там одни. А потом понимаю, что вам лучше без меня. Что без меня у вас там есть хотя бы маленький шанс. И у меня здесь больше шансов помочь вам финансово. И только мысль об этом держит меня тут, понимание, что сейчас важнее суметь заработать, чем любые мои желания.

Но вслух смеюсь, продолжая смотреть на письмо, лежащее рядом, ровные строчки, исписанные мелким мужским почерком.

— А что я, мам? У меня все нормально. А скоро и у вас будет. Я отправила деньги дяде Азату.

— Хорошо, дочка.

— Мам, как Артур?

Она смеется, и я невольно улыбаюсь, услышав ее искренний смех. Такой редкий в последнее время, и именно поэтому настолько важно было его слышать за тысячи километров от них

— О, мой мальчик сегодня такое вытворил. Вчера мы с ним выучили одно стихотворение, а сегодня он рассказал его нашей соседке, бабушке Седе, и по окончании рассказа потребовал с нее плату за представление. Так и сказал: я знаю, что у тебя пенсия маленькая, поэтому можешь заплатить мне пирожными, я видел, как ты их пекла.

Я засмеялась:

— О, Господи, мама. Ты хоть сказала ему, что некрасиво выпрашивать?

— Да, брось, девочка моя, — и я улыбаюсь, едва ли не воочию представляя себе, как она взмахнула полноватой рукой, — он же ребенок совсем еще. Тем более что Седа все равно для него и пекла сладости. Ты же знаешь, она его как родного внука любит. Своих же по всему СНГ разбросало. Да и как не любить моего умного медвежонка…

Знаю, мама. Знаю и не перестаю удивляться этому до сих пор. Потому что представить себе не могла, что его примут… русского выродка, как называл его мой отец, примут на моей родине абсолютно чужие люди и постараются помочь. Господи… я представить не могла, что ты сама сможешь принять его. И не просто принять, а полюбить. Я ведь уже перестала верить в то, что достойна этой любви.

* * *

Он меня не простил. Конечно, не простил. Не принял обратно, запретив матери даже открывать передо мной дверь. Мой отец. Хотя он и это запретил мне. Называть его отцом. Думаю, если бы мог, поменял бы мою фамилию в паспорте, только чтобы не иметь ничего общего со шлюхой, втоптавшей в грязь имя его рода. А я… я никогда не думала, что такое возможно, но со временем перестала желать его прощения, перестала плакать по ночам из-за той пропасти, что разверзлась между нами. Я знала, на что иду, знала своего отца и его систему ценностей. Я делала свой выбор, понимая, на что обрекаю наши с ним отношения. Он мужчина, а у мужчин есть нечто большее и более важное, чем любовь к своим детям. То, что и делает их настоящими мужчинами. Гордость и честь.

Еще в школе, когда мы проходили "Тарас Бульба", я осуждала Андрия, вступала в споры с большинством класса, доказывая, что никакие чувства, никакие причины не могут оправдать его предательство своей веры, народа и, конечно, отца. Они не понимали Тараса, поднявшего орудие на собственного сына, а мне казалось кощунственным требовать от этого гордого мужчины поступиться всем тем, чем он дорожил и во что верил, во имя предателя. Для меня главным антигероем повести был влюбленный Андрий.

Есть очень известное выражение "никогда не говори "никогда". К сожалению, всю трагедию этой емкой фразы понимаешь, только когда твое "никогда" обрушивается на тебя.

Мой отец не стал убивать меня физически. Он поступил хуже — он просто стер меня из своей жизни, не оставив трупа и возможности для себя самого оплакивать публично. Убрал наши с ним совместные фотографии. Попросту выбросил их в мусорное ведро, оставив на том месте, где они стояли, пустоту. Однажды я приехала домой, чтобы навестить приболевшую маму, и своими глазами увидела эту пустоту. Ничто, в которое я превратилась для него. Скорее даже, почувствовала ее. Так странно, это оказалось больнее, чем знать, что он запретил родственникам говорить обо мне. Своими глазами увидеть доказательства собственной ничтожности для него.

В тот день он приехал рано с работы, зашел в гостиную и, заметив меня, резко развернулся на пятках и вышел из дома, вернувшись только ночью.

Мама пыталась поговорить с ним, давила на родительские чувства, я знала это, но тщетно. А затем и я стала ее просить больше не унижаться. И не унижать меня. Отец был по-своему прав. Что останется у мужчины, если отобрать у него гордость и достоинство? Он сделал свой выбор в ответ на мой. И не мне судить его за него. И пусть окунуться в этот Ад оказалось куда больнее, чем представлять себе его, закрывая за спиной дверь в родительский дом…

Единственное, чего я не могла знать, не могла даже представить себе в самом кошмарном сне, это то, чем обернется мой выбор для меня самой. Сейчас я уже знала, что оставляла не мать с отцом, а саму себя. Что отказалась не от них, а от себя самой. И это мое имя полоскали на каждом углу, это мое имя стало проклятьем, им наши знакомые называли гулящих дочерей и пугали родителей.

Неблагодарная дочь, избалованная выскочка, невоспитанная дрянь, русская подстилка… Так и даже хуже они называли меня. Все они — родственники Гранта и мои, деловые партнеры отца, знакомые и просто соседи. Люди, которые когда-то мило улыбались мне и принимали с распростертыми объятиями, отвернулись, как только от меня отказался отец, словно получив отмашку.

И только мама поддерживала меня. Сняла для меня квартиру тайком от отца и, пока он улаживал проблемы на работе, приезжала ко мне. Именно она не позволила мне шагнуть в пропасть, вытаскивая из агонии, которая поедала живьем. Агонии, которая вгрызалась в саму плоть и удерживала ее железными челюстями, не позволяя ни двинуться, ни вздохнуть. Сутки напролет на полу съемной квартиры, скорчившись от боли, которая въелась, казалось, в каждую клетку.

Я закрывала глаза и видела взгляд Артема на суде, наполненный ненавистью ко мне. Презрением, сквозившим в уголках сжатых губ. А мне тогда хотелось впиться в его самоуверенное лицо ногтями и стереть эту ухмылку с него. Хотелось, чтобы ответил, хотя бы раз ответил, за что он так со мной. С нами. Впрочем, все это поэтапно выяснилось на суде. И то, что он состоял в организации "скинхедов", и то, что был родственником Тараса — основного конкурента отца, и то, что сливал информацию о сделках отца. Тогда многое открылось. И папе пришлось распродать практически все свое имущество, чтобы оплатить услуги адвокатов, подозреваю, что и дать взятки судьям. Все его нелегальные сделки, поставки с оружием… То, на что не смогли бы закрыть глаза спецслужбы, если бы информация дошла до них.

Слишком дорогой ценой обошлась моей семье моя любовь. Неоправданно дорогой. Мой отец ни разу не взглянул на меня во время процесса, только молча слушал, склонив голову и периодически сжимая кулаки, а я… я все еще смотрела только на Артема, до последнего не веря, что все это происходит на самом деле. Что я оказалась лишь разменной монетой в его игре против империи моего отца. Говорила что-то вслух, а молча молилась о том, чтобы проснуться в том самом нашем с ним домике в его объятиях. Проснуться и понять, что все это — лишь кошмарный сон. А потом приходила домой и презирала себя за то, что жалкая такая. За то, что должна испытывать ненависть… жгучую ненависть, а не унизительное желание быть с ним.

Хотя эта ненависть все же проснулась. Воспарила к мрачному, испещренному кровавыми молниями небу и камнем свалилась в самую душу. Когда услышала его признание в день вынесения приговора. Такая глупая… Мне оказалось мало увидеть его на видео в телефоне. Мне оказалось мало тех доказательств, что предоставлял прокурор.

Я ждала его признания. Даже не словами. Просто увидеть его в темно-синем взгляде… и я его получила. Специально для меня он произнес его губами. Смотрел мне в глаза и сам зачитывал приговор нам. Приговор, который не позволит больше надеяться и воскреснуть.

Помню, поехала тогда на кладбище и молила Артура простить. Целовала холодный камень, проводя пальцами по его улыбающемуся лицу и выпрашивала прощение. Но разве можно простить собственного убийцу? Ведь это я привела Артема в наш дом. Это я убила родного брата его руками. Растерзала нашу семью на части. И во имя чего? Во имя иллюзии, которая на самом деле оказалась самым страшным кошмаром, на который только способно человеческое подсознание.

А потом я узнала, что беременна. Узнала на следующий день после оглашения приговора Артему. Когда посетила почти все судебные заседания, заставляя себя по утрам утирать слезы после очередной бессонной ночи и собираться на процесс на каком-то автомате, ощущая себя живым трупом, упорно идущим к своей цели. Когда больше не имело смысла цепляться за жизнь. За такую жизнь. Когда то единственное, что еще удерживало меня от последнего шага в никуда, то, ради чего я держалась из последних сил, наконец, произошло.

Я знала, что мама в этот день не приедет. Отец не работал, и она должна была остаться дома. Я не стала оставлять ей длинных записок. Просто написала, что люблю ее и отца. Одной фразой. Чтобы читать было не так больно. А, возможно, просто не имело смысла писать что-то еще.

Но моя мать… Потом она будет бить меня по щекам со слезами на глазах и кричать, что больше не отдаст своего ребенка никому. Потом она будет ходить и вымаливать у родственников и знакомых средства для того, чтобы привести меня в чувство. Поставить на ноги. А тогда она меня просто вытащила с того света. Она рассказывала, что у нее в этот день начало болеть сердце. В день, когда убийцу ее сына, наконец, посадили, она начала задыхаться от сердечной боли. Каких сил ей стоило приехать ко мне в таком состоянии, знает один Бог. Но это именно она вызвала "скорую" и перебинтовала запястья, остановив кровотечение.

Я не могла простить ей этого. Придя в себя, кричала о том, что это эгоистично — заставлять меня жить, когда я хочу лишь одного. Хочу навсегда прекратить эту нескончаемую боль. Я слабая. Я слишком слабая, чтобы терпеть ее, умирая изо дня в день. Я хочу закончить эти страдания одним махом. Чтобы не просыпаться утром с желанием собственной смерти.

Но кому-то свыше показалось, видимо, недостаточно глубоким то болото страданий, в которое он меня окунал…

Я не знаю, что должна чувствовать женщина, узнавшая о том, что внутри нее жизнь. Я не представляю, какую эйфорию она должна ощущать. Потому что для меня это известие оказалось сродни апокалипсису. Знать, что во мне его ребенок… ребенок, который навсегда свяжет меня с Артемом… Нет, я запрещала себе даже мысленно называть его так. С убийцей. С подонком, так легко разрушившим мой мир, утянувшим за собой в Ад всех, кого я любила. Я ненавидела этого ребенка больше, чем его самого. Ненавидела, потому что он не позволял мне прекратить мои мучения. Потому что заставил жить дальше. Почему я не сделала аборт? Я не смогла. Не смогла прервать жизнь еще не рожденного ребенка. Ребенка, который не имел возможности выбрать себе других родителей. Так какое право имела я выбирать, жить ему или умереть?

И я решила отдать его. Решила, что смогу родить и оставить его в приюте или найду тех, кто мечтает о малыше, но не может иметь.

Наверное, самая большая загадка Господа и все же самая большая несправедливость в этом мире: давать ребенка тому, кто не просит и отказывается от него при первой возможности, и лишить радости материнства тех, кто фанатично желает малыша.

Я не знаю, что было бы с нами, если бы не мама. Мама, которая практически жила на две семьи ради нас. Ссорилась с отцом, не разговаривала со свекровью, проклявшей нерадивую внучку, выцарапывала откуда-то копейки, которые приносила мне.

Я даже не представляю, чего ей это стоило. Каких моральных сил. Потеряв единственного сына, потеряв положение в обществе, жилье и мир с мужем, она все же не оставила меня. Я смотрела на нее и дико завидовала той материнской силе, которая в ней была. Потому что она простила и приняла такую дочь, как я… А я все еще продолжала ненавидеть своего ребенка, принимая его только как наказание, испытание, посланное свыше. Своеобразную кару, от которой мечтала избавиться через несколько месяцев.

А потом умер мой отец. Его сердце не выдержало всего произошедшего, и после очередного инсульта его не стало. Его сестра потом будет рассказывать, что несчастье случилось как раз после того, как он узнал о моей беременности. Я не знаю. Мама упорно не отвечала на такие вопросы. А я… да разве имело теперь значение, от какого удара, нанесенного моей рукой, он все же умер? Какое именно лезвие в его сердце и душу стало смертельным: первое или последнее?

Его не стало, и не стало какой-то части меня самой. Той, что до последнего принадлежала ему. И будет принадлежать и после его смерти. Несмотря ни на что. Той части, которая все еще надеялась на прощение.

Никто не верил в мои слезы на его похоронах. Они смотрели с осуждением на мой заметно округлившийся живот и перешептывались. Стоя у могилы моего отца, которого я же туда и столкнула. "Непутевая", "бессердечная", "распущенная", "шалава", "дешевка". Самые мягкие эпитеты, которые шептали мне вслед, даже не скрывая своего презрения. Но мне было наплевать, как они называют меня. Я смотрела на гроб отца, который опускали в могилу под душераздирающий плач дудука, и мысленно умоляла перестать ненавидеть хотя бы после смерти. Не оставить сейчас и навсегда и приходить хотя бы во сне. Приходить тем папой, который смеялся, откинув голову назад и прижимая меня к себе. Папой, который клялся моим именем, а не проклинал им.

Именно там я впервые почувствовала первый толчок малыша. Поздно. Довольно поздно, как говорили врачи и моя мама. Это потом мы с ней поймем, что с Артуром все всегда было вовремя. Своеобразная мистика, казавшаяся тогда зловещей. Но я ощутила его движение, только кинув первую горсть земли в могилу. Событие, которого с нетерпением ждет каждая мать, у меня навсегда теперь ассоциировалось с самым страшным днем в жизни.

А потом мы с мамой поняли, что отец при всей его строгости и непримиримом решении забыть меня все же был своеобразным гарантом относительно терпимого отношения окружающих к его дочери-блуднице. Как только его не стало, все те, кто боялись осуждения Карена Сафаряна, облегченно вздохнули и могли теперь уже открыто поливать грязью армянку, предавшую своего брата, своего отца и свой народ ради русского "скина", с удовольствием втоптавшего ее в самое настоящее дерьмо.

Дом отец продал еще до своей смерти, и последние месяцы они с мамой жили у его двоюродного брата, жена которого не захотела принимать в своем доме "шлюху русской свиньи". Она растила двух дочерей и запретила моим сестрам даже общаться со мной, чтобы всячески нивелировать мое дурное влияние на них. Впрочем, она не была одинока в своем решении. Практически все наши родственники и близкие друзья в России отвернулись от нас, справедливо обвиняя в произошедшем и меня, и мою мать, которая все это время, как они думали, покрывала перед отцом мои встречи с русским ублюдком.

Конечно, моя мать оставила их дом и переехала ко мне. Некоторое время у нас была возможность снимать квартиру, мама даже устроилась работать продавщицей в ларек возле дома, чтобы мы могли платить аренду. Но совсем скоро у меня начались проблемы. Врачи диагностировали у ребенка врожденный порок сердца, и нам пришлось улететь в Армению, где у нас были знакомые врачи и было хотя бы жилье.