ГЛАВА 19. Артем

Я раскладывал ее фотографии на столе. Аккуратно, ровно, одну за другой, сжимая в зубах сигарету и щурясь от табачного дыма. Смотрел, как менялась за эти годы и в тоже время всегда оставалась сама собой. Разный цвет и длина волос, линзы, стиль одежды, документы. И везде красивая. Настолько красивая, что мне глаза режет от одного взгляда на этот точеный профиль, на глаза черные, как ночной океан, на золотистую кожу. Пальцы сами в кулаки сжимаются потому что я чувствую под ними ее гладкость. Память прикосновений не изжить никогда, только если кожу с себя снять… но и не в коже дело. Это фантомная память и вам от нее не избавиться.

Усмехнулся криво — пряталась, бежала от меня, как от проклятого. Знала, что найду. Никто не знал меня так, как она. Ни одна живая душа. Потому что близко не подпускал никого, кроме этой дряни.

Первое время в тюрьме я думал только о том, как выйду и сверну ей шею. Вот так, глядя в глаза, буду ломать шейные позвонки. Каждый день думал об этом. Вспоминал, как смотрела, пока меня менты вязали, и челюсти сжимал до крошева зубов. Я тогда слова ей не сказал, как не сказал и позже на суде. Не знал кто меня ей слил, кто встрял между нами, но догадывался. Еще тогда сомнения закрались, когда на сотовый свой в тот день ответила. Я запретил ей телефон включать… а она все же включила. Только гнал от себя мысли черные, раздирал их на ошметки и отшвыривал в сторону. Я из этой тьмы впервые за много лет вынырнул с ней. Каждый день менялся, каждую секунду. У меня не было этого никогда. Чтоб любил кто-то настолько, чтоб нежно к лицу прикасался… у меня вообще, кроме нее, никого и никогда не было. Она была всем. Я так считал. Я верил ей больше, чем себе. Я думал, что она меня любит.

Смотрел, как спит после бешеного секса, а сам уснуть не мог. Все эти ночи глаз не сомкнул. Гладил волосы ее, плечи, спину, к себе прижимал и втягивал запах ее тела и нашего беспредела. Все ее слова в голове прокручивал. Каждое признание, каждый стон или улыбку, подаренные мне. Конченый идиот. Я был счастлив. Вырубался под утро рядом, сильно к себе прижимая, вдавливая в свое тело жадными руками, и сам себе не верил, что моя наконец-то, что скоро увезу так далеко, что ни одна собака не найдет. Брал ее везде, где мог. Ненасытно и жадно. Смеялся, когда стыдливо прикрывалась от моего голодного взгляда и руки ей за спину заводил, любуясь ее совершенным телом со следами нашей любви на шее, на груди, на красных от моих укусов сосках и опять сатанел от желания.

Иногда в глаза ее темные, ведьмовские, посмотрю и у меня встает только от мысли, что она об этом думает. О том, как возьму ее.

На второй день в город поехал за документами ее, но они все еще не были готовы, а когда вернулся она у окна стояла, опираясь тонкими руками на подоконник. Я потом эту картину видел долгими ночами в камере, когда не мог уснуть, ожидая заточки под ребро или мешка на голову. Отношения с сокамерниками у меня не заладились с первого дня. К середине срока, правда, я научил их не трогать меня, если хотят с целыми остаться. А перед моим освобождением мы уже были корешами. То ли Тарас вмешался после поножовщины, то ли после беседы с их паханом все утряслось. Я для него кое-что на воле утряс с помощью дядьки. Больше меня не трогали. Хотя, мне было плевать. Я никого не боялся. Иногда нарывался сам, чтоб кулаки размять и адреналином захлебнуться. Но первое время по ночам не спал. Знал, что прирезать могут, и ждал, когда мне дадут повод кому-нибудь кости переломать… ждал и о ней думал.

"Не оборачивайся.

Подошел к Нари сзади, глядя на роскошные темные волосы, втягивая запах, откинул их на одно плечо и провел кончиками пальцев по шее сбоку. Так, чтоб вздрогнула от чувствительности. Чтоб покрылась мурашками, и я их вижу сзади на затылке, наклоняясь, чтобы провести по ним языком и захмелеть от вкуса ее кожи. Слегка прихватил зубами, удерживая другой рукой за горло. Не сильно. Едва касаясь.

— Как же ты охренительно пахнешь, Нариии. Ты знаешь, какой у тебя запах?

Поглаживая гладкую скулу большим пальцем и чувствуя, как она начинает слегка дрожать от моей близости. Эта реакция — самое охрененное, что я видел в своей жизни.

— Ты пахнешь моей болью… пахнешь цветами, осенними листьями, — языком выше к мочке уха, — пахнешь сексом и безумием.

Сильно перехватил мочку уха и так же сильно сжал ее горло.

— Думала обо мне, Нари?

Все еще удерживая за горло очень сильно, другой рукой осторожно повел по груди и потер сосок через материю платья, сжал двумя пальцами, перекатывая, оттягивая и снова потирая.

— А я не думал о тебе, — сжал под грудью, сильно обхватывая полушарие снизу и теперь отпуская горло и лаская пальцами ее губы, — не думал о тебе, — качнулся вперед и сделал толчок эрекцией в ее ягодицы, — зачем мне думать, если я дышу о тебе?

Резко рванул корсаж платья, освобождая грудь и сжимая еще сильнее, сатанея от прикосновения к торчащему соску. Одновременно кусая ее за затылок.

Разодрал с треском платье, отшвырнул в сторону и опустил руку на ее живот, поглаживая пупок и погружая другой палец ей в рот.

— Соси его, Нари. Сильно соси, — послушно сомкнула губы, и я содрогнулся от возбуждения. Громко зашипел. Скользнул под шелк трусиков, раздвигая складки, отыскивая средним пальцем клитор и надавливая на него.

— Мне нравится чувствовать, как он напряжен… как и мой член сейчас.

Толкнулся в ее ягодицы и потерся между ними, рыча ей в затылок. Сдернул трусики, отшвырнул на пол, толкаясь пальцами другой руки в ее рот беспрерывно.

Расстегнул ширинку, высвобождая ноющий член.

Притянул ее к себе и протолкнулся между ногами. Нееет, маленькая, не сейчас и не туда. А по твоим складкам воспаленной головкой, раздвигая твои нижние губы пальцами и потираясь ею о твой твердый клитор. Толкаясь взад и вперед между твоими ногами и так же в твоем рту.

— Невыносимо, правда? Чувствовать, возбуждаться, сатанеть от желания и, бл**ь, не получать. Как я все эти годы не получал тебя.

Протолкнул пальцы до самого горла.

— Соси их сильнее, девочка.

Растирать ее клитор то пальцами, то членом, размазывая влагу по ее плоти, задевая мокрую дырочку, но не входя.

Кончает, а меня бьет в лихорадке от этого немого крика и от того, как содрогается в экстазе ее тело, продлеваю оргазм толчками пальцев. Когда она содрогается от наслаждения, я с ума схожу. Потому что это охренительней собственного оргазма. Это триумф на грани фола, когда самого колотит крупной дрожью.

Резко наклонил вперед и, чуть присев, вошел в сокращающуюся плоть и сам застонал от того, как сильно она сжимается вокруг моего члена. Бл**ь. Как же в ней чувствительно. До боли чувствительно. Обхватить за шею и тут же поднять на себя. Пока не двигаясь в ней, развернуть лицо за скулы и впиться в ее губы, сжимая грудь и играя большим пальцем с соском.

Вбивать язык в ее рот, все еще наслаждаясь спазмами отголосков оргазма. И снова наклонить вперед, перехватить руки под локти, нагибая ниже и толкаясь в ней все быстрее. Выходя полностью из нее и снова внутрь по самый пах. Сильными шлепками. Зверея от того, как головка члена каждый раз полностью раздвигает ее складки и входит в маленькую мокрую дырочку. Толкаться самому и насаживать ее, двигая за руки и за волосы…"

Непрекращающееся безумие по ней. Исступленное желание оставлять на ней метки. Любить и пачкать ее собой, заявляя права. Когда впервые меня руками касалась в тот день, изучая, исследуя с этим смущением и ядовитым любопытством в глазах, кончил ей в ладони, едва сжала ими мой член. Потом я учил ее, как прикасаться, загораясь только от румянца на ее щеках и от того, как губы в предвкушении облизывает. Чуть позже она так же с упоением облизывала и меня. Смотрела снизу-вверх, сжимая мою эрекцию пальцами, проводя головкой члена по груди, и я со свистом выдыхал ее имя, хрипло прося взять его в рот. Мне казалось, что это не я у нее первый, а она у меня, бл**ь. Потому что все срывало планки, от всего уносило. Кончал, едва входил в нее, если пару часов не брал… а потом через десять минут снова стоит, как у пацана малолетнего, и тогда уже надолго. Бешеным марафоном. Пока всю не помечу, пока она не охрипнет от криков и не сойдет с ума до полного бесстыдства, когда сама мою руку тянет к себе между ног, пока я яростно долблюсь в ее тело сзади, удерживая за волосы. Эти три дня были вакханалией самого грязного и в то же время самого чистого секса за всю мою жизнь.

"Скажи, что любишь. Давай. Кричи, Нари. Кричи, что любишь. Громко".

Она кричит, а меня трясет всего от бешеной эйфории. Словно каждое ее слово врезается в память, в сердце, в душу… Чтоб приходить в воспоминаниях потом и отравлять ядом разложения. Вы знаете, как подыхает любовь? Видели когда-нибудь? Нееет. Она не умирает красиво, как в кино. Она дохнет, как шлюха, больная самой отвратительной болезнью. Долго, мучительно и омерзительно зловонно. И самое страшное — вы не знаете, когда это закончится. Нет ни анестезии, ни забвения. Ничего, мать вашу, нет. Только мучительная боль во всем теле, бредовые воспоминания и агония. Мне казалось, я слышу, как она задыхается, как стонет или воет. Я больше не называл ее любовью. Я назвал ее раковой опухолью в моей голове с метастазами по всему телу. Своей личной разновидностью смертельного заболевания. Самое паршивое, что я понимал, даже если убью эту суку, то не излечусь. Никогда не излечусь от нее. Сколько раз вспоминал эти три дня. Мне казалось, они растянулись на целую вечность и в то же время пролетели как мгновение. Насыщенное, яркое мгновение, которое можно было с мазохистским удовольствием смаковать раз за разом, словно больной психопат, который вскрывает себе вены и смотрит, как из ран капает кровь, а потом бинтует запястья, чтобы, едва лишь они затянутся, вскрыть их снова.

Последний день я разбирал еще чаще, чем те что ему предшествовали. Я искал ей оправдания, или искал свои собственные ошибки. Вспоминал по секунде, анализировал, перекручивал так и эдак.

За паспортом Нари в то утро поехал снова. Время взяло документы ей сделать. Да так, чтоб не спалиться, чтоб ее родня не пронюхала. Не так уж много точек в нашем городе, а за определенную сумму Сафаряны могли нас вычислить так быстро, что и глазом бы моргнуть не успели. Пока домой возвращался, в пробку попал и ей позвонить захотелось. Голос услышал — разозлился и в то же время обрадовался.

Идиот. Надо было включить мозги. Но куда там. Меня распирало от радости. Меня трясло от этой гребаной эйфории, что я ни на секунду в ней не усомнился. Это же моя Нари. Моя девочка. Она меня ждет. Да, бл**ь, она ждала. Еще как ждала. Вызвала ментов и ждала. Сидела на диване и смотрела на дверь, пока они за ней прятались. Сука. Шанса мне не дала. Ни единого. Не поговорила, не спросила. В любви клялась, ноги раздвигала, сосала с упоением мой член, орала подо мной, а наутро ментам позвонила. Вот и вся любовь. Семейку ее тронул. Подонка-брата убил и ей не сообщил. Видео она посмотрела. А то что эта гниль меня убивать приехала? То, что он брата моего… Да какая разница. Ее это уже не волновало. Все ей ясно стало. Потому что разные мы. Чужая она. Такая же, как и они. Легче поверить своим, чем русской свинье. Зачем у ублюдка спрашивать "почему"? Зачем вообще с ним разговаривать? Слила ментам и обратно домой. Мне хотелось найти ее и душить. Не стрелять, не колоть или резать, а душить. Медленно, очень медленно сжимать пальцы у нее на горле и, пока она не сдохнет, рассказывать ей, как было на самом деле. Чтоб все знала. И чтоб последний раз дернулась с этим знанием. Иногда я мастурбировал, думая об этом. Меня заводили только мысли о ее боли и смерти.

Потом начало попускать. Ясность в мозги пришла с четким осознанием: смерть — это слишком просто за то, что она сделала. Слишком банально и неинтересно. Я хочу больше. Хочу, чтоб прочувствовала каждую грань. Что это значит — любить до безумия и понимать, что тебя предали. У меня до сих пор перед глазами ее лицо в тот день. Как смотрит на меня остекленевшим взглядом и что-то на своем шепчет, пока менты меня с пола поднимают и права мои зачитывают.

Взгляд в суде тоже помню — ненависть. Ядовитая, проклятая ненависть и ничего больше. Она все же выбрала их… его выбрала. Брата своего. А если бы он меня убил, Нари? Ему бы ты это простила? Сдала бы его ментам, девочка? Конечно же нет, правда? Это же семья твоя. Не важно, что он сделал, он твоей крови. Так вот, если б я не спустил курок, он бы пристрелил меня. Чтоб ты сделала, а, Нари? Ничего. И именно этого я не прощу тебе. И ломаного гроша любовь твоя не стоила никогда. Такой же гнилой была, как и все твое семейство вместе взятое.

Позже я успокоился. Тюрьма многому учит. Думать заставляет, ценности пересматривать. Жизнь по крупицам разбирать и складывать в аккуратные горки из пепла. Я перестал жаждать ее смерти, я начал жаждать боли. Не сразу… но перестал. Я знал только одно — выйду и найду. Найду, чтоб играть с ней по своим правилам. Хочу, чтоб просыпалась в ужасе и засыпала с ним же. Чтоб каждую секунду думала о том, где я и как скоро ее беззаботная жизнь на воле прекратится. Потому что я намеревался вернуть ее себе. Нееет, меня больше не волновало, что именно она думает по этому поводу. Плевать. Когда-то я сказал, что обратно колец не принимаю и она моя. С того момента ничего не изменилось. Меня выпустили через четыре года. Тарас постарался, и амнистия подоспела. Вышел другим человеком. Если раньше был мрачным и опасным психом, то теперь я стал еще опаснее, потому что научился управлять своими эмоциями. Контролировать каждую из них и использовать против врага. Притом, у меня были годы все обдумать и взвесить. Каждый шаг, действие и слово. Нарине думала, что я письма ей писал каждые несколько месяцев… она не знала, что написал я их намного раньше, пока сидел за решеткой. А теперь просто отсылал ей. Писать я больше не мог — мне в тюрьме пальцы отрезали. Врачи успели пришить, но два не прижились их ампутировали полностью, а другие три срослись так, что я даже ручку не мог ими удержать. Учился все делать левой. Преуспел, надо сказать. Но писать не любил. Все равно коряво получалось. Довольно непросто из правши становиться левшой, как и из бешеного зверя хладнокровным и расчетливым маньяком.

Когда вышел на волю, первым делом к матери поехал. Она совсем сдала за эти годы, что меня не было. Забрал ее из клиники и в дом свой перевез, который купил, как только Тарас мне озвучил сумму моего капитала. К тому моменту моя доля изрядно выросла. Дядька аккуратно увеличивал мой счет в банке, дожидаясь моего возвращения. Любил он меня. Никого у него не было больше. Ни детей, ни бабы постоянной. Всегда говорил мне, что все шалавы и продажные суки, и прав он был. Действительно все. Даже моя Нари. Только цена не всегда в денежном эквиваленте высчитывается.

Первый раз я нашел ее не сразу. Тарас помог выйти на Гранта.

Я бы узнал наощупь, с завязанными глазами и лишенный слуха с обонянием. По вибрации воздуха и по собственному дикому сердцебиению. Но мне не пришлось. Мне дело выгорело с Цербером по перевозке оружия. К тому времени многое изменилось. Несмотря на то, что раньше конкурентами были, теперь Грант не чурался водиться и с нами. С Сафарянами его больше ничего не связывало. Нарине он бросил, едва понял, что она со мной ушла. Кстати, это он меня и слил ей. Мразь все мне рассказал, пока я вспарывал ему брюхо, наматывая кишки на лезвие ножа. Певучим Грантик оказался. Очень певучим. Заливался мне соловьем. Все рассказал. И где спряталась, и что Карен собачьей смертью сдох, и что бизнес их с молотка весь ушел. Даже где искать Нарине рассказал, как и то что трахать ее хотел, любовницей своей поиметь, да побрезговал после меня. За что я ему и отрезал член. Гранта на корм рыбам в озеро с камнем на шее отправили, а я ей свое первое письмо отослал. Так мы и начали с ней играть. Правда, она это не быстро поняла. Не с первого раза. Где-то с третьего. Когда снова нашел и бежать заставил. А я никуда не торопился. Я дела свои улаживал после того, как Тараса убили, он мне все оставил. Так что в какой-то мере не до нее было. Виновных наказывал, своих проверял. Авторитет зарабатывал. На это около года ушло. Все время просто за Нарине наблюдал. Контролировал каждый шаг. Держал на поводке. Иногда ослаблял, чтоб подумала — наконец-то удалось, и едва дрянь начинала жить полной жизнью, я отправлял ей очередное письмо. Спускал собак и заставлял бежать, чтобы медленно идти по следу. Меня заводило это больше, чем ожидание нашей первой встречи. Я этого момента ждал четыре года. Четыре долбаных года я выжидал, чтобы начать искать ее. Я бы мог попросить Тараса найти, но не хотел. Сам. Это моя месть, моя игра. От начала и до конца я хотел пройти ее один и все победы одержать сам.

И я играл, пока эта сучка не нашла себе хахаля. Какого-то ублюдка ее породы. Богатого пожилого лоха, готового жениться на подпорченной, но сочной самке. Они ведь все от нее в стороны шарахались, как от прокаженной. Словно она убила кого или ограбила. Могли б, камнями б закидали. А этот попался на крючок. И я понимал этого козла. Я тоже попался. Намертво. Только я отдавать никому не собирался.

Сильно прижало, видать, дрянь, что стало все равно с кем и завлекла в свои сети престарелого богатого мецената из Штатов. Он к своей родне приезжал, и Нарине с ним познакомили. У них так принято: сводить и договариваться, как о случке суки и кобеля. Да, я стал еще больше нетерпим. Я теперь ненавидел их всех. В каждом видел Сафарянов. Предпочитал ни в чем дела с ними не иметь. После того, как Гранта убил, всю его псарню вырезал постепенно.

Теперь изучал этого престарелого жеребца. Жизнь за границей слегка поменяла его мышление, и он готов был взять Нари в жены. А, может, и не в жены. Черт ее знает, в кого превратилась за эти годы и по каким рукам пошла. Грант, сука. Открытым текстом шалавой ее называл, за что и терял свои зубы один за одним. Я не верил, что она такая… не мог поверить. Только не в это. Позже на снимках сам ее увидел с Ваграмом Канакяном. Засветились перед папарацци. Он приехал деньги вкладывать в нефтяную компанию своего племянника и, как я понял, как раз этот племянник и был знаком с Сафарянами.

Именно тогда я и решил, что хватит. Наигрались. Пора загонять свою жертву в угол и начинать ее жрать по кусочку. Живьем. Глядя ей в глаза.

* * *

— Артееем, — от низкого женского голоса меня передернуло, но я не обернулся, продолжая стоять голым на балконе и затягиваться дымом. Женские руки обняли меня сзади и потянулись к моему паху, острые зубки прикусили мочку уха, и я с раздражением дернул головой.

— Ты уже третью куришь. Смотрела на тебя сзади и с ума сходила. Как же я соскучилась, Темааа. Соскучилась по телу твоему, по запаху. Еще хочу… мммм как же я хочу тебя постоянно.

Я ухмыльнулся и, перехватив ее за запястье, дернул к себе, схватил за затылок и опустил на колени к вздыбленному члену.

— Покажи, как соскучилась, детка. Хорошо покажи.

Виолетта, просто Вета, сестра бывшего партнера Тараса. Моя рыжая любовница, которая часто ночевала у меня, когда мне было лень трахать незнакомых шлюх или цеплять кого-то. Я звонил ей, и она приезжала. Вот и сейчас Вета умело сосала мой член, пока я смотрел на воспаленный заходящим солнцем горизонт, и думал о том, что завтра я увижу сучку, которая засадила меня за решетку на четыре года. Не просто увижу, а верну ее обратно… И уже скоро вот так, на коленях и с моим членом во рту, будет стоять именно она.

Рывком поднял любовницу с пола и, повернув спиной к себе, наклонил через перила балкона. Не прикасаясь к ней руками, продолжая затягиваться дымом, трахал ее, пока не кончил ей на спину и не отшвырнул бычок щелчком пальцев. Ушел в ванную, куда она пришла спустя пару минут, чтобы растирать мне спину, массировать руки и говорить о том, как она соскучилась по мне и что нам не мешало бы породниться. Ее брат Василий мечтает о нашем браке. Еще бы он не мечтал. Хитрый сукин сын свою сестренку подкладывал под каждого перспективного самца, а потом брал деньги взаймы якобы на раскрутку бизнеса, а сам спускал в казино. Когда-то и Тарас трахал Виолетту. Потом Васька задолжал ему слишком много денег, а Вета надоела… но так и осталась вхожей в дом.

Когда девушка снова упомянула о своем брате и о его бизнесе, я ей сказал, чтоб заткнулась и продолжала массировать мне шею и что, если еще раз заговорит об этом, больше здесь не появится. Вета была послушной и умной девочкой. Она знала, когда нужно закрыть рот, а когда пошире открыть. Именно поэтому она этот год являлась моей любовницей официально и периодически ночевала в моем доме. По крайней мере, мне она не мешала, а если и раздражала, то всегда вовремя уходила с горизонта, чтоб не надоесть. Пожалуй, я мог бы на ней и правда жениться… Может быть. В прошлой жизни.