ГЛАВА 20. Нарине

— Я не знаю, моя девочка… я не знаю, что делать. Доктор Григорянц обещал проконсультировать насчет операции, но для начала нам нужно сдать все анализы, а малыш снова температурит.

Я устало привалилась спиной к стене, оглядывая комнату, в которую въехала лишь пару недель назад, но я не видела сейчас ничего. В висках запульсировало от резкой боли.

— Мама, я постараюсь завтра отправить деньги… Пожалуйста, не сдавайся. Я сама позвоню доктору Григорянцу. Он обещал помочь, если что… если Артуру станет совсем плохо, — я прикусываю губы, чтобы сдержать всхлип, рвущийся из груди, нельзя показывать матери, в каком отчаянии я нахожусь. Потому что иногда ему становилось так плохо, что мама в отчаянии звонила мне, не зная, как помочь. После первой неудачной операции нам пришлось ждать три года до повторной, и теперь мы не можем сделать ее, потому что у ребенка слишком слабый иммунитет, и он часто заболевает прямо перед самой операцией. Но пока мы не сделаем ее, состояние его здоровья попросту не может улучшиться. Замкнутый круг, бег по которому уже сводил с ума.

— Послушай, Нарине. Помнишь ту комнатушку, в которой мы жили, когда переехали в Россию? Отец ведь так и не продал ее. Не было нужды, а потом ее уже не брали. Документы на нее у Владимира Петровича — бывшего адвоката твоего отца. Свяжись с ним и поезжай продавать ее.

— Хорошо, мамочка. Хорошо, — выдыхаю, расслабляясь и облегченно закрывая глаза. Появился проблеск надежды, и я не дам ему потухнуть в безысходности, которое поглотило после рассказа мамы. Какие бы хорошие ни были у нее знакомые в Ереване, со временем все чаще звучали намеки о том, что наше бесплатное лечение в столице подошло к концу. И мы, граждане другой страны, не могли требовать от них большего, — Мам, а дай телефон Артурику.

Через несколько секунд в трубке раздается радостное "Алло, мам", и я больше не в силах сдержать слезы. Как же я соскучилась по тебе, малыш.

— Мам, привет. Ты чего молчишь?

Когда доктора слышали, как он разговаривает, они приходили в смятение. Потому что с его диагнозом дети обычно очень сильно отставали в развитии от своих сверстников. Мой же сын будто всеми силами пытался доказать им, что справится со всем, что на него свалилось. И если это мог делать мой крохотный малыш, то я просто не имела морального права опускать руки.

— Я не молчу, любовь моя. Привет, мой родной. Как дела?

— Нормально. Только я соскучился очень. Ты обещала приехать на мой день рождения.

— Маленький мой, я очень постараюсь. Но, давай договоримся об одной вещи?

— Давай. А о чем?

— Если мама не сможет приехать к тебе, то она отправит тебе какой-нибудь большущий подарок.

На том конце раздается тихое сопение, и я бы полжизни отдала сейчас ради того, чтобы увидеть, как сошлись на маленькой переносице тоненькие темные бровки, и как он смешно шлепает губками, обдумывая мое предложение. Один из лучших кардиологов страны, год назад изучив его документы и анализы, начал осторожно готовить меня к тому, что мой ребенок не скоро заговорит, не скоро сможет составлять связные предложения. Я тогда молча достала телефон и показала видео, на которых он рассказывал стихи или пел песни.

Единственное, что он не мог — это резвиться, как все дети во дворе. Бегать, прыгать, веселиться. Ему была противопоказана любя физическая активность и волнения. Иначе он начинал задыхаться.

Наконец, молчание прерывается бескомпромиссным:

— Я не согласен. Давай, по — другому?

— Как, Тур?

— Ты приедешь ко мне, а подарок привезешь совсем малюсенький. Ну как, мам, по рукам?

Я смеюсь сквозь слезы, сжимая пальцами телефон и глядя на распечатку стоимости всех необходимых анализов, которую мне отправили из клиники в Ереване. Если бы я могла, маленький мой…

— Мам… бабушка сказала, что я на свой день рождения буду в больнице, наверное. Мама, пожалуйста, приезжай ко мне.

Кусаю костяшки пальцев, чтобы не зарыдать в голос, касаясь пальцами листа бумаги формата А4, лежащего на столе.

— Хорошо, любовь моя. Мама приедет, если будешь слушаться бабушку и хорошо кушать. Договорились?

Улыбнулась его звонкому "Да" и отключила звонок, попрощавшись с сыном.

Иногда мне казалось, что его болезнь — это наказание мне. Но не за то, как я поступила со своими родителями, а за то, как позволила себе отнестись к еще не рожденному ребенку. За то, что посмела даже в мыслях отказаться от него. Я думала, что ненавижу его… сутками напролет искала в интернете на специальных форумах женщин, готовых забрать моего ребенка сразу после родов. И даже начала переписываться с одной из них… Пока не узнала, что плод болен, что у него серьезный порок сердца, лечение которого потребует не одной операции. Не знаю, что во мне тогда сломалось окончательно. Почему ненависть, которую я испытывала к человечку в себе, вытеснило дикое желание спасти его жизнь любыми средствами вперемешку с чувством вины перед ним.

В день, когда возвращалась из больницы, неожиданно для самой себя попросила таксиста сменить маршрут и поехать на кладбище, где до позднего вечера сидела перед могилами отца и брата и разговаривала. Просила у них прощения за то, что не смогу избавиться от этого ребенка. За то, что дам ему их фамилию и буду с гордостью рассказывать, чей он внук, чей племянник.

Смотрела на армянские буквы, выведенные на черном граните памятника, и знала, как именно его назову. А разве могли быть другие варианты? Вернуть нам с мамой Артура хотя бы так.

Иногда я держала сына на руках, касаясь губами тоненьких пальчиков и мысленно разговаривала с отцом:

"Я знаю, ты бы не сдержался, отец. Я знаю, твоя броня лопнула бы, как мыльный пузырь, от его первой улыбки. Сколько бы ты смог продержаться без того, чтобы не увидеть свою кровь и плоть? Маленького Сафаряна. Он продолжит твой род, папа. "Русский выродок" с именем твоего сына и твоим именем вместо отчества. Ничего от НЕГО. Он наш малыш. Твой. Когда он вырастет, я и его бабушка будем рассказывать ему о тебе, о твоем отце и о деде. Все, как ты когда-то мечтал, ты помнишь, папа?".

Нам пришлось уехать в Армению, потому что здесь у мамы все еще были связи и дом моего дедушки, долгое время стоявший пустым. Только мы с ней ошибались, думая, что на родине нам будет легче. А, впрочем, подозреваю, мама знала, что нас ждет, просто не хотела расстраивать меня заранее. Потому что если я считала, глядя в иллюминатор, что оставила Ад позади, то я горько ошибалась, потому что привезла свой Ад с собой.

Ад, в котором близкие, родные люди не просто отвернулись, а прилюдно проклинали, захлопывая двери перед моим носом, обвиняя в смерти отца и брата именно меня. Все те же обвинения, но там, среди гор и произнесенные на родном языке, они стальными пулями впивались в сердце, застревая в нем и с каждым разом проникая все глубже и глубже, с каждым движением заставляя морщиться от почти физической боли.

"Убирайся из моего дома, Лусине. Я не хочу видеть ни тебя, ни твое дрянное отродье, погубившее моего сына и внука. Я буду заклинать своих детей и родственников отвернуться от вас так же, как ты отвернулась от своего мужа ради этой дешевой подстилки. У тебя было время образумиться и ухаживать за ним, а что ты выбрала? Вы не получите ни копейки. Будь ты проклята вместе с ублюдком, которого ждешь. Пусть он сгниет в твоем чреве и тебя за собой утащит, проститутка"

Слова моей бабушки… Не знаю, кому из нас они причинили большую боль — мне или матери, всегда с уважением относившейся и к ней, и к моему отцу. Потом мама сама мне скажет, что ни один обычай, ни один закон, никакие трудности не должны заставить настоящую мать отказаться от своего ребенка.

Мы смотрели с ней вместе ролик, в котором ребенок упал в загон со львами, и никто из его родителей не бросился вниз, чтобы спасти дочь. Стояли, плакали, кричали, просили о помощи. А я закрывала глаза и думала о том, что едва не сделала самую большую ошибку в своей жизни, едва не отказалась от того, за кого должна бросаться с ногтями и зубами даже на самых опасных хищников, как бы страшно мне ни было.

Мать продала дом своего отца — единственное имущество, доставшееся ей в наследство после того, как младший брат проиграл все, чем когда-то владел дед, и нам удалось купить небольшую квартиру в одном из старых районов Еревана.

Только здесь я поняла, за что мой отец так беззаветно был влюблен в свою родину. Почему во время рассказов о своих годах в Армении, закрывал глаза, затягиваясь сигарой, и с видимым удовольствием начинал рисовать словами нам с братом яркие картины маленьких двориков, огороженных каменными заборами, утопающими в зелени. Именно старые районы, построенные еще в его юности, он почему-то не любил современные величественные здания в самом центре города. И дело было не только в потрясающей природе и видах из окна, когда можно было часами напролет любоваться величественными горами, тянущимися грозными макушками к самому небу, но и в тех людях, которые жили здесь.

Раньше я не обращала внимания, а теперь видела, что даже в столице на улицах не было чужих детей, тем более в маленьких городках, где все знали друг друга. Старики, сидевшие под навесами за древними столиками и увлеченно игравшие в нарды или шахматы, то и дело поглядывали на детвору, носившуюся по двору с мячом или водяными пистолетами. То и дело покрикивали на одного, второго, третьего ребенка, и не имело значения, чей это внук и что натворил. Оберегали исподтишка и в равной мере ругали каждого из нашкодивших.

И точно так же приняли и меня с матерью. Чужие люди, не связанные кровным родством или обязательствами, приносили нам сладости, свежеиспеченный хлеб овощи, сыр, молоко. Все то, что сердобольные женщины считали обязательным в рационе беременной женщины. Иногда я думаю, именно потому и было такое отношение к нам — потому что мы были чужими. Опозорили не их, заставили плакать не их.

Да и потом в столице было несложно затеряться при желании. А этого желания у меня было с лихвой. Забыть обо всем, что было до того, как я переехала сюда, и просто жить новой жизнью вместе с матерью и малышом, которого я теперь не просто хотела. Теперь я его ждала с нетерпением. Я знакомилась с ним, мысленно рассказывая о себе и о квартире, в которой мы жили. О соседских детях, кричавших под нашими окнами, обещая ему, что вскоре и он будет с ними вот так же носиться за мячом.

Я сочиняла для нас будущее, которого просто не могло быть. Только не с теми мыслями и болью, которая затаилась внутри. Она ведь никуда не исчезала и продолжала подтачивать изнутри и меня, и его. Можно сколько угодно пытаться настроить саму себя на положительные эмоции, можно пытаться видеть их в окружающем пространстве… но им попросту некуда войти. Там, внутри давно уже не пустота, а огромными тяжелыми камнями чувство безысходности и разочарования, смешанные с болью. Болью, которая со временем стала настолько неотъемлемой частью меня, что иногда казалось, если вдруг она испарится, истлеет, я исчезну вместе с ней. Просто перестану существовать в одно мгновение. Еще несколько месяцев назад я мечтала об этом, как об избавлении. Но теперь я не могла себе позволить этого. Не могла и не хотела. Чем чаще я слышала проклятия и обвинения в свой адрес, тем сильнее становилось желание жить. Вопреки той боли, которую они рождали. Наверное, мне стоило даже быть благодарной за эту ненависть. В моем случае именно она давала силы двигаться вперед, несмотря ни на что. Назло всему миру. Кто знает, как быстро бы я сломалась, если бы все те люди, в одночасье ставшие чужими мне, все же приняли меня?

И если страдания действительно посылаются нам откуда-то свыше лишь для того, чтобы сделать сильнее, то, видимо, у неба были свои грандиозные планы на меня. Мой ребенок родился семимесячным. Слишком рано и слишком слабым. Менее полутора килограмм той самой моей боли и бесконечного счастья, когда палату прорезал его громкий крик. Не знаю, почему я боялась того, что он не закричит. Помню, молила Господа задержать роды, пока корчилась от схваток в машине дяди по дороге в роддом, а потом обещала ему, что не закричу, пусть только он не забирает моего малыша. Акушерка потом будет вытирать мои слезы и причитать, что я невероятно сильная, что в первый раз истерически кричат все, тем более при таких сложных родах, а я до крови искусала губы и язык, но не закричала ни разу. Я же буду мысленно благодарить все те же небеса за то, что не отступили от той сделки, которую мы заключили. Смотрела, как его обтирают и в спешке уносят из палаты, лишь на мгновение показав мне, и начала в панике требовать, чтобы не забирали моего ребенка. Я, наконец, кричала и посылала им проклятья, мне казалось, что его у меня забирают навсегда и я больше никогда не увижу сына. Наверное, тогда и поняла, что он значит для меня. Успокоилась, только услышав мамины причитания и объяснения, что его поместили в инкубатор.

Повернулась к ней и прошептала, продолжая ощущать металлический привкус собственной крови во рту:

— Артур… Мама, еще один Артур Сафарян… Не отдам его им, слышишь? Я не отдам никому.

Она не знала об этом. О моем решении оставить ребенка. Я так боялась, что не поймет. Глупая. После всего, через что она проходила каждый день со мной и из-за меня, я до последнего боялась, что не одобрит этого желания. Что будет уговаривать отдать в детдом. Кому нужен больной ребенок, да еще и принесенный "в подоле" от убийцы сына? Кому нужна обесчещенная женщина с ребенком на руках?

Она потом говорила, что, если бы даже я не сказала последних слов, она бы сама не смогла отказаться от него. Что не позволила бы ребенку с именем ее сына стать сиротой.

А потом я снова поняла, что ошибалась, потому что именно тогда и начался самый настоящий Ад. Только с рождением ребенка мать начинает понимать истинное значение этого слова. К черту любовь, дружбу, предательства. Любовь к мужчине можно выкорчевать из сердца ржавым ножом, ощущая, как оно кровоточит каждую ночь и покрывается рубцами каждое утро, но продолжает мерно отстукивать ритм, необходимый для того, чтобы продолжать двигаться, дышать, существовать. Любовь к мужчине можно превращать в жгучую, непримиримую ненависть бесконечно долго, со временем переставая ощущать что-то, кроме желания навсегда забыть. Просто забыть. От нее можно отказаться раз и навсегда, запретив себе вспоминать даже имя, запах, и цвет глаз. Настоящий Ад не в растоптанной мужскими ботинками душе.

Настоящий Ад кроется в абсолютной беспомощности матери, глядящей на свое дитя через прозрачное стекло палаты. Когда единственное, что тебе предлагают делать — это молиться и ждать. Но кому молиться? Тому, кто сотворил это с новорожденным ребенком? И как можно ждать милости от того, кто привязал его крошечное тело к многочисленным проводам, мгновение без которых будет стоить ему жизни.

Как не обезуметь, когда даже не знаешь, вливается ли в него сейчас эта жизнь или медленно уходит из него? Первое время Артур вообще не набирал веса. Он не мог есть, и мне приходилось сцеживать молоко, чтобы его кормили через зонд. Иногда у него случались приступы, когда он начинал задыхаться, и тогда я понимала, что свихнусь. Сойду с ума, если приступ продлится хотя бы на секунду дольше предыдущего. Мне было страшно отойти от него хотя бы на минутку. Я не могла ничего сделать, но боялась пропустить тот момент, когда ему снова станет плохо.

А потом этот самый Ад стал бесконечным. Когда каждый следующий день казался лучше, чем предыдущий, когда каждый следующий день дарил надежду на то, что мы выкарабкаемся… а потом словно обухом по голове — ухудшения состояния. И одна за другой отложенные операции. Год за годом в ожидании. В ожидании ухудшений.

Когда впервые прижала его к себе, поцеловала темноволосую макушку, думала, умру от счастья. Вернее, поняла, что такое это самое счастье. Увидела в его улыбке и синих… невероятно синих глазах. Потом я привыкну. Потом синий цвет у меня будет ассоциироваться именно с Артуром… а тогда, тогда это стало тем самым ножом в сердце — каждый день видеть в его глазах свою боль. Моя плата за все. Не болезнь, мучившая его с самого рождения, не вечный страх, терзавший каждый минуту, когда он находился не рядом. А приговор видеть в чертах его лица Артема. Чем старше он становился, тем яснее они проступали. Мой сын так же хмурил такие же ровные бровки и смотрел так же прямо, в глаза собеседнику, ожидая ответа. Так же инстинктивно сжимал кулачки, когда ему что-то не нравилось, и до последнего сдерживал слезы, дрожащие в глубине глаз. И каждый раз разрываться от дикой любви к ребенку с ЕГО цветом глаз и ненавидеть ЕГО за то, что повторился в моем сыне. За то, что не захотел исчезнуть из моей жизни навсегда, оставить в покое.

А я хотела. Боже, как сильно я хотела забыть его. Просто проснуться однажды и понять, что, да, в моей душе пустота, но безымянная. У нее нет его имени, нет его чертовой улыбки и хриплого голоса. Я бы научилась жить с этой пустотой. Я бы не трогала ее и даже не старалась заполнить. Зачем? Мне достаточно было бы просто забыть. Не вздрагивать каждый раз, когда соседка звала его именем своего сына со двора. Не стискивать пальцы каждый раз, когда ощущала на ком-то другом запах его парфюма. Не просыпаться по ночам от кошмаров с его участием.

И пусть считают, что в кошмарах должны обязательно быть монстры… в моих были только его поцелуи и обещания. Пустые, лживые обещания, ощущение сильных рук на своем теле и горячего дыхания на своей коже. Слишком живые, слишком горячие, слишком неправильные. Кошмары, после которых я просыпалась в холодном поту и сжимала дрожащими пальцами простыни, прогоняя из головы картинки с нами в том самом домике. Сжигала их мысленно, представляя, как сгорает каждая картинка, подобно старым, пожелтевшим фото, как обугливаются и чернеют края, и скукоживается потрепанная бумага. И мы сами истлели точно так же, как эти воспоминания, дотла, не оставив даже пепла.

Мама не оставляла надежды устроить мою личную жизнь. Новые знакомые с разведенными или неженатыми родственниками, постоянные намеки на то, что Артуру непременно нужно мужское влияние, настоящий мужской пример перед глазами.

— Я не вечна, понимаешь, Наро? Я не хочу покидать этот мир с мыслями о том, что вас ждет без меня. Посмотри на этого ребенка… чтобы поднять его на ноги, тебе нужно сильное плечо рядом. И мое уже не справляется, дочка.

— Тогда это будет мое плечо, мама. Вот увидишь. Нам не нужны ни чужие плечи, ни чужое влияние, ни чужие люди рядом. Нам хорошо и втроем.

Она озабоченно заглядывала мне в глаза и, тяжело вздыхая, уходила в свою комнату, чтобы на следующее утро жаловаться соседкам на мое нежелание выйти замуж. Для них всех меня похитил насильно поклонник, которому я отказала в ответных чувствах. Однако, потом его посадили, и мне удалось сбежать. Душещипательная история, в которую кто-то поверил, а кто-то предпочел сделать вид, что верит. Как Азат. Наш новый сосед, со временем начавший проявлять ко мне странный интерес. После того, как мы с Туром в очередной раз вернулись из больницы.

Поначалу он наведывался к нам на чашечку кофе вместе с женой, а после того, как мать устроилась на работу и его жена перестала к нам заходить, он начал приходить к нам один. То спросить, не нужно ли сходить в магазин, то поинтересоваться здоровьем ребенка, то пройтись с нами на прогулке от дома до парка.

У армян разведенная женщина приравнивается к легкодоступным, как бы ни было обидно это осознавать. И я понимала это. Нет, не проститутка, но и не девочка на выданье, за порчу девственности которой могли и жизни лишить родственники. В глазах мужчин она уже потеряла свое главное достоинство… И речь совершенно не о внешности или характере. Все до смешного просто: теперь практически каждый мужчина в нашем доме, женатый или нет, считал своим долгом затащить меня в постель. Глумливые улыбки или вульгарные комплименты, от которых сжимались кулаки и появлялось желание заставить ублюдка подавиться каждым словом. Естественно, все тихим шепотом, чтобы не услышала жены или любопытные соседки. Откровенно наглые приставания в подъезде с зажиманием к стене и похотливый шепот, от которого по спине судорогами омерзение пробегало.

В тот день был день рождения Артура, и после того, как немногочисленные гости разошлись, а я уложила ребенка, я вышла на общий балкон, чтобы подышать свежим воздухом. В нашей маленькой квартире даже небольшое застолье сопровождалось невыносимой духотой.

Я не заметила темную фигуру в дальнем углу балкона и просто стояла и смотрела на звездное небо, освещавшее вершину высокой горы, думая о том, что придется уезжать на следующей неделе. Когда собралась уйти, услышала сзади шаги, а потом кто-то сильно схватил меня за локоть и притянул к себе, сжимая за талию и тяжело дыша в затылок. Я вскрикнула от неожиданности и ударила назад локтем, услышав мужской стон, а после злобный шепот Азата:

— Хватит дергаться и строить из себя целку. Или ты только русским даешь? Своим погоны не позволяют? Ничего. Я тебе покажу, как по-настоящему трахают. таких шалав, как ты.

Я с силой наступила на его ногу и, резко развернувшись в его руках, начала бить руками по груди, впивалась ногтями в плечи, кусая губы и думая о том, что не хочу, чтобы Алиса, его жена, услышала нас. Потому что знала, во всем обвинят именно меня, а не его. "Шлюху русского", совратившую примерного отца многодетного семейства. Никто не будет прилюдно ругаться даже с самым гулящим мужем, которого не посмеют бросить, чтобы не выглядеть в глазах соседей бесхребетной.

Он был пьян, и мне все же удалось вырваться, ударив его в пах коленом и убежав в свою квартиру. В ту ночь я так и не смогла уснуть. Можно сколько угодно обманываться хорошим отношением к себе окружающих. До первого твоего "нет", Неважно в чем и кому. Твое первое "нет" — спусковой крючок, который окунет в такую грязь, после которой невозможно отмыться. Тебе со злорадством будут снова и снова напоминать, кем ты являешься в глазах общества, и никого не волнует, право ли это самое общество или нет. Их больше и только в одном этом их сила. Но ты можешь не сломаться и заставить их всех гореть праведной ненавистью и яростью к твоей силе. А мне было ради кого не позволить себе сломаться.

Азат пришел к нам через неделю, перед моим отъездом, вместе с женой Подошел ко мне на кухне и, опустив голову, долго извинялся, поклявшись, что подобного больше не повторится. Мне было все равно, я уезжала и могла наврать, что угодно. Что прощаю и зла не держу, что понимаю, что он был пьян. Только разве можно простить человеку собственное унижение? Но он был нужен мне, и поэтому я лишь молча кивала ему, замечая, как в его глазах тухнет виноватый блеск и появляется странное спокойствие.

Именно ему и его жене я потом буду присылать деньги для мамы. Ей приходилось с ребенком неделями лежать в больнице, и она не могла сама ездить в банк.

А в очередной мой прилет домой Алиса привела к нам в гости его двоюродного брата — немолодого, но довольно состоятельного бизнесмена из Штатов, решившего вложиться в процветание исторической родины. Не без экономической выгоды для себя, конечно. Тогда я не придала значения ни этому знакомству, ни многозначительным взглядам мамы и ее подружки. Меня волновал только сын, не отходивший от меня ни на шаг. Да я и сама по возвращении домой всегда боялась отпустить его хотя бы на минуту от себя. Мне тогда казалось, что это окажется сном. Он в моих руках, пахнущий детским шампунем, окажется просто сладким, но таким болезненным сном, и я проснусь снова одна в холодной постели за тысячи километров от него.

Но потом Ваграм стал заходить к нам каждый день, а перед отъездом пригласил меня в ресторан. Все мои попытки вежливо отказаться, сославшись на маленького ребенка или на усталость, рухнули после радостных заверений мамы, что она посидит с малышом.

Там он и предложил мне выйти за него замуж. Предложение, которое стало поистине неожиданностью. Конечно, я замечала его чисто мужской интерес ко мне, внимательный, изучающий взгляд, когда я прогуливалась с Артуром во дворе. Но предложения руки и сердца я не ожидала. Да и не хотела. В отличие от мамы, которая воспряла духом и будто снова ожила. Не знаю, почему не отказала ему сразу. Несмотря на то, что желание возникло тут же… как только услышала его слова в ресторане. Возможно, холодное понимание: вот он — шанс. Не для меня, для Артура. И я не имела права упускать его. Его лечение в Армении обходилось нам слишком дорого, в Россию везти я его боялась. Ваге обещал увезти нас троих в Штаты, устроить ребенка в одну из лучших клиник. У него уже были двое детей от первого брака, и он хотел еще детей от молодой приличной жены. И его не волновало, что у меня уже был мужчина. В конце концов, как он шутил, в его возрасте привлекает не только невинное тело женщины, но и то, что в ее голове.

Тогда я попросила отсрочку. Сказала, что должна обдумать и не смогу ответить сразу. Он пошел на уступки и приехал ко мне в Россию через пару недель. Четырнадцать дней, каждую ночь из которых я пыталась представить себя его женой. Не днем — днем я научилась изнурять себя работой. Неважно, какой. От парикмахерши и маникюрши до секретарши и одновременно уборщицы по вечерам в той же маленькой фирме. А по ночам лежала в постели и пыталась нарисовать на себе его руки, его губы… Пыталась и понимала, что не могу. Что тошнит, только как представлю его толстые пальцы на своих щеках или его дыхание на своей шее. Тошнит, потому что стоило закрыть глаза, и его образ сменялся совершенно другим. И вот вместо густых, но седых волос — светлые, короткие, отливающие на свету золотом. Вместо пальцев, унизанных внушительными перстнями, длинные сильные, сжимающие мои бедра. Вместо его настойчивого "Нарине" хриплое "Мышка", от которого до сих пор ненавистные мурашки по коже.

Когда-то я думала, что он заразил меня собой, что стал моей болезнью… Когда-то я верила, что излечения от нее нет. Но я обязана была попробовать.

Нет, я не позволяла этому мужчине даже поцелуя. Не могла пересилить себя, а он все же терпеливо ждал. Я рассказала ему всю правду о себе, и он сказал, что сам совершал по молодости ошибки. Сейчас для него главное, чтобы его женщина была ему верна и принимала его детей, которых он любил, а также родила ему еще. Иногда мне хотелось рассмеяться ему в лицо и спросить, неужели он не видит, насколько мне противны его прикосновения… когда он берет меня под руку или помогает надеть пальто и проводит кончиками пальцев по обнаженным плечам. Неужели эта похоть в его глазах не позволяет почувствовать, как я вздрагиваю от омерзения? Как сдерживаю позывы к рвоте только от мысли, что его дряблое тело окажется на мне?

Иногда мне хотелось выкрикнуть это "нет" и ему. Поставить окончательную точку во все этом фарсе и снова вернуться к той свободе, которую мы с Артуром только начали обретать… но я впервые в жизни решила поступить именно так, как должна. Как должна поступить не женщина, а мать. И разве имеет значения, какую цену мне придется заплатить за выход из этого Ада?