ГЛАВА 21. Нарине, Артем

— Спасибо, Владимир Петрович. Вы мне очень помогли. Даже не знаю, как благодарить Вас.

— Не нужно никакой благодарности, девочка. Из уважения к памяти Карена Арамовича… Ты обращайся, если что-то еще понадобится.

Если бы все те, кто когда-либо работал с ним или на него, чтили его память так же, как Вы… Но нет. Принято считать, что только великих людей продолжают уважать и после смерти. Но мне всегда казалось, что выдающиеся люди — не те, кого уважают, а те, кто способен на уважение к мертвым за их дела. Остальные будто шавки, только и ждут момента, чтобы со временем осудить, умалить деяния тех, до кого им никогда не вырасти.

Бывший адвокат моей семьи не только вернул мне имевшиеся у него документы на чудом сохранившееся имущество отца, но и помог найти покупателя на комнатку в коммунальной квартире в обшарпанной хрущевке. Вырученной суммы должно было хватить и на сдачу анализов, и на проведение операции. По крайней мере, я так надеялась. В любом случае у меня не было другого выхода. Для начала нужно было отправить Азату оставшуюся часть денег, которую мне вот-вот должны были перечислить. Аванс покупатель комнаты отправил мне еще пару дней назад. Банк находился как раз рядом с офис-центром, в котором и была назначена встреча с покупателем для подписания договора, и я рассчитывала сразу после нее забежать в банк, чтобы потом снова покинуть этот город навсегда. Город, с которым теперь меня точно ничего не будет связывать, кроме плохих воспоминаний и дороги на кладбище.

Туда я отправилась с самого утра сегодня. Попрощаться, потому что знала — не скоро еще смогу навестить их, если вообще смогу. Пока ехала в такси, думала о том, что я — единственный человек, который, наверное, все же не имеет права заходить за ограду их общей могилы, осквернять своими ногами землю, под которой они лежат… Но я снова и снова поступала с ними так, как много лет назад, — несправедливо и эгоистично, так, как необходимо было только мне. Нужно для того, чтобы не начинать снова сходить с ума от чувства вины. Оно ведь никуда не делось. Оно не исчезло и даже не приглушилось. Оно просто стало частью меня, без которой я была бы уже и не я вовсе. Иногда просто оно начинало грызть сильнее, чем обычно, иногда позволяло ненадолго не думать о себе. Последнее чаще всего благодаря сыну, конечно. И я, самоуверенно решив, что им так же интересно слушать, каким растет Артур, как хорошо говорит он на родном языке, как красиво поет ту самую детскую песенку, которую в детстве нам с братом пел отец, рассказывала им обоим о нем. Так принято — разговаривать с умершими у могил, будто они не услышат нас на большем расстоянии… но все же, наверное, самые искренние слова — это те, которые мы произносим, глядя на камни, заточившие души наши близких.

Где-то сбоку громко просигналили, и я отогнала мрачные мысли и посмотрела на время на телефоне, шагнув к "зебре". Рядом раздался визг тормозов, и непонятно откуда взявшийся черный джип вдруг настолько резко остановился возле меня, что я лишь успела отшатнуться назад.

А потом я будто попала в один из тех кошмарных снов, в котором вы видите себя словно со стороны, видите каждое действие, но не можете помочь сами себе — только наблюдать, как открывается задняя дверь, и чьи-то сильные руки начинают тянуть вас в машину. И вы можете сколько угодно биться и кричать, окружающим плевать. И тому, кто тянет вас внутрь — тоже. Всем плевать на вас. А самое страшное — вы не можете проснуться.

* * *

Я сидел возле нее на стуле, перевернув его спинкой к себе, и, подперев подбородок кулаком, сжимал тремя пальцами правой руки бокал с коньяком.

Ждал. Когда сама очнется и откроет глаза. Можно было ее привести в чувство, но я не хотел. Я никуда не торопился. Наоборот, я смаковал каждую секунду… именно сейчас, пока она спит. Не дал никому прикоснуться. Когда прижал к ее лицу платок с хлороформом и уложил голову к себе на колени, почувствовал именно вот это спокойствие. Я думал, все будет иначе. Я думал меня начнет раздирать от сумасшедших эмоций, от желания разорвать ее на части… а я наслаждался. Но не так, как наслаждаются встречей после долгой разлуки. Нееет. Я наслаждался своим триумфом и тем, что игра с ней выходит на новый уровень. Думал, увижу ее и с ума сойду… я сошел с ума, но с какой-то адской уверенностью, что именно так и должно было быть. Вот сейчас все правильно. Пригладил ее волосы и провел костяшками пальцев по скуле. Как же я любил к ним раньше прикасаться. Очерчивая линию от уха до подбородка. Гладкая. Такая гладкая.

Ненависть спокойная и стальная, холодная, вместе с обжигающим покалыванием в кончиках пальцев от прикосновений к прохладной коже. Затишье перед апокалипсисом. Сам отнес ее в дом и сам уложил на кровать… в ее комнате, которая теперь станет ее тюрьмой. Здесь все приготовлено именно для этих целей. Я ждал этого дня.

А сейчас смотрел, на нее, затягиваясь сигаретой и сбивая пепел в стоящую на полу пепельницу.

Совсем не изменилась за эти годы. Только стала более взрослой, женственной, мягкой и, где-то все равно кольнуло яростью, не со мной.

Меня она замуровала за решетку и ни разу, сука, не вспомнила. Наклонился к бутылке коньяка, плеснул себе в бокал и залпом выпил, продолжая смотреть на ее лицо. Такое же безмятежно спокойное, как и в тот день, когда оставил ее спящей в своей квартире. В последний наш день.

Боль возвращалась волнами. Чудовищными приливами и отливами… Пока что я наслаждался отливом и ледяной яростью… Но будет и прилив. Очень скоро. И тогда станет больно и ей. Я больше не хочу тонуть в своей боли один.

* * *

Мне казалось, я плыву. Только нет никакого мягкого покачивания на волнах, нет ветра, ласкающего лицо… есть только головокружение и чувство тошноты… а еще навязчивое желание открыть глаза. Только я пока не могу. Пытаюсь разлепить ресницы, и что-то мне не дает сделать это, сбивает с толку, заставляя вдыхать все глубже и глубже, пока не пронзает острым осознанием, почему мне так плохо сейчас. Его запах… его запах, смешанный с другим, каким-то явно медицинским. Он забивается в ноздри, он встает в горле комом при каждом следующем вдохе. Я узнаю из тысячи других. Его запах, шлейф которого навсегда остался во мне и теперь с радостью бился под кожей.

Распахнула глаза, глядя в белый потолок над головой и стараясь полной грудью вобрать в себя воздух, чтобы перебить… чтобы заставить исчезнуть эти чертовы воспоминания, которые, как всегда, настигают неожиданно и зло. Всегда зло, яростно и бескомпромиссно, окуная в прошлое, сотканное из самой чистейшей боли. Потому что это неправда. Это просто наваждение. Продолжение того самого кошмара.

Краем глаза заметила силуэт сидящего рядом мужчины и зажмурилась снова, рвано выдохнув, чтобы не заплакать… потому что теперь не просто узнала… почувствовала. По тому, как затаил дыхание, повернув ко мне голову и замерев. Это сон… Конечно, сон. Сколько таких снов за эти пять лет я увидела? Нет, за последний год… после того, как начала получать его письма. Сколько раз просыпалась в ледяном поту от ужаса и жадно глотала воду, стараясь унять сердцебиение и успокоиться, чтобы снова уснуть. Сколько раз сбегала от него, чтобы никогда не оказаться тут… вот так. Потому что реальность оказалась хуже любого кошмара. Слезы катятся из глаз, и я сжимаю руки в кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Боль. Нужно причинить себе боль, чтобы очнуться, выкарабкаться из этого кошмара.

Повернула к нему голову и открыла глаза, стиснув челюсти, чтобы не закричать, наткнувшись на его ледяной взгляд. Страшные… его глаза… они никогда не были такими страшными. Даже в день вынесения приговора… Тогда я захлебывалась той ненавистью, что плясала в них. Сейчас меня заколотило от той пустоты, которая сковала его взгляд. Он никогда не смотрел на меня так. Лучше бы продолжал испепелять яростью.

* * *

Я молчал. Искренне наслаждался этим ужасом, отразившимся на ее лице. Потому что знал, что именно его я и увижу… знал с того момента, когда она, получив мое первое письмо, собрала вещи и умотала в другой город, так, как будто сам дьявол за ней гнался. Наверное, именно в этот момент я и стал ее дьяволом. Она сама его создала. Собственными руками. А теперь я ее с ним познакомлю. С другим Артемом. Не с тем, которого она знала раньше.

И мне нравилась эта пауза. Она пугает ее больше, чем если бы я сейчас заговорил. Мне нравится слушать немые вопли панического ужаса. Прикурил вторую сигарету от первой и, чуть прищурившись, продолжал на нее смотреть. Ну что скажешь, мышка? Давай, покричи для меня. Только уже не от наслаждения, а от страха.

* * *

Это болезнь… Это самое настоящее безумие — панически, до дрожи бояться его и в то же время жадно разглядывать его лицо, выискивая изменения, отмечая появившуюся морщинку на лбу, к которой вдруг захотелось прикоснуться так, что зачесались пальцы. Стиснула их сильнее, приподнимаясь на кровати медленно, едва не охнув, когда закружилась голова.

Он все это время молчал, не сводя с меня глаз — потемневших, серьезных, опушенных длинными темными ресницами. И в голове молнией — как же мой сын похож на него: у него такой же взгляд, когда изучает что-то новое. Он так же иногда смотрит из-под длинных ресниц — тяжело и задумчиво. Все так же медленно сесть и обхватить колени руками, притянув их к груди. Какая тяжелая голова…

Сложить голову на руки и внимательно наблюдать за ним, ожидая, когда скажет хоть слово. Но он молчит, продолжая все так же сверлить меня пустотой синей бездны, и я облизываю пересохшие губы и решаюсь нарушить эту давящую тишину. Мне страшно рядом с ним таким.

— Зачем? — сама вздрогнула от своего хриплого голоса, разнесшегося по комнате, — Зачем тебе это?

* * *

Рассматривает меня, а у меня прилив начинается. Тот самый, когда от боли сводит все тело. Я его каждым нервом чувствую. С такой силой, что начинает пульсировать вена на виске. С некоторых пор я ее всегда чувствую, когда нарастает напряжение.

В ее взгляде что-то изменилось… я не мог понять, что именно. Меня начало накрывать, и я резко взял бутылку и плеснул себе еще коньяка. Покрутил в пальцах и сделал большой глоток, "закусывая" сигаретным дымом и не сводя с нее взгляда. Острожная и грациозная, как и всегда. Брюки плотно обтягивают стройные ноги, которые она обхватила тонкими руками, и у меня челюсти сжимаются все сильнее. Я не думал, что голод по ней вернется с такой невыносимо болезненной силой вместе с обжигающей ненавистью, от которой дрогнули пальцы.

— Я так захотел. Располагайся, Нари. Добро пожаловать домой.

* * *

Сильнее сжать руками колени, чтобы скрыть от него дрожь, в которой тело начинает захлебываться. Мне снова холодно. Мне так холодно рядом с ним, как не было никогда без него. Потому что впервые не могу прочесть, не могу понять ни одной его мысли. Да и разве ты могла когда-нибудь, Нарине? Ты видела то, что он показывал тебе… или, точнее, то, что с готовностью предпочитала додумывать сама. Глупенькая девочка, нарисовавшая в своем воображении жизнь, которой никогда не было, а после рыдавшая кровавыми слезами, когда эту иллюзию разорвало на ошметки первым же сильным порывом ветра реальности.

Я склонила набок голову, глядя, как отпивает из бокала, как глотает коньяк, продолжая смотреть на меня.

— Это не мой дом. И мне здесь нечего делать… — запнулась. Я все-таки отвыкла называть его по имени. За пять лет можно забыть собственное… мне не удалось забыть эти пять букв и их порядок, хотя иногда мне казалось, я душу готова продать за такую возможность… но я научила себя не произносить его ни мысленно, ни вслух. Боль не стала от этого меньше. Но мне нравился этот самообман. Он позволял внушить себе, что я забываю… что смогу когда-нибудь забыть все. Нарисовать новый мир в своей голове. Без прошлого, без ужаса, без мужчин вообще. Только я и Артур. Только его имя, ради которого я была готова на все.

— Отпусти меня. Разве твоя игра еще не закончилась?

* * *

Я рассмеялся, глядя ей прямо в глаза.

— Отпустить? Наша игра только начинается, Нари. И мне плевать, как ты назовешь это место. Можешь назвать его кладбищем или могилой. Как тебе больше нравится. Суть от этого не изменится. Потому что ты отсюда не выйдешь до самой смерти.

Осушил бокал залпом и встал со стула.

— Твоей, разумеется.

Я прошел мимо нее к окну и распахнул шторы.

— Какие бы цветы ты хотела видеть на своей могиле, Нари? Я решил, что красные розы превосходно здесь будут смотреться. Подойди. Тебе понравится.

Медленно повернулся, продолжая улыбаться и испытывая дичайшее наслаждение от того, как расширились в панике ее глаза. Да. Таким ты меня никогда не знала. Будем знакомиться заново, мышка.

* * *

И снова вздрогнула, услышав его смех. Не веселый, скорее, жестокий, ледяной. Чужой. Да, чужой. Сколько раз потом я буду думать именно об этом. Весь он другой… чужой для меня. Ненастоящий. Его глаза, его движения, его голос и смех… и слова. Тот, другой он, никогда не говорил со мной так… не хоронил заживо. Но ведь тот тоже не был настоящим, так ведь? Возможно, в этот раз он решил сыграть со мной честно и показать себя истинного.

Я медленно опустила ноги на пол и босая подошла к окну, остановившись по другую сторону от Артема. Посмотрела в окно и невольно схватила себя за горло, увидев красные розы, алеющие сквозь капли серого дождя, яростно бьющиеся в прозрачное стекло.

Кивнула, глядя на его улыбку и чувствуя, как снова перехватывает в горле… Господи, почему я до сих пор не могу равнодушно смотреть на эту его улыбку? Почему до боли в пальцах хочется коснуться уголков губ… как когда-то? Почему кажется, что могу умереть только от ощущения его кожи под своими пальцами. Я ведь до сих пор помню, какая она. Иногда мне казалось, что я ненавижу его не столько за все то зло, что он принес моей семье, сколько за то, что не в силах забыть его.

— Мне нравится мысль, что каждый раз, приходя на мою могилу, ты будешь колоться об их шипы.

Сглотнула, медленно подходя к нему, пытаясь унять бьющееся, подобно каплям о стекло, сердце в груди.

— Мне нравится мысль, что когда-нибудь земля на моей могиле пропитается твоей кровью.

* * *

Меня не отпускало. Прилив затянулся, и становилось трудно дышать от невыносимой боли под ребрами. Смотреть в ее глаза, слушать этот голос и понимать, что вот этим голосом она говорила в трубку адрес нашего дома и выносила нам приговор. Лгала этим голосом, произносила им мое имя, стонала, шептала и хрипела. Сука.

Резко и грубо схватил ее за затылок, развернул лицом к стеклу, впечатал в него и тихо сказал на ухо:

— Смотри на них. И запомни, мне насрать, сколько там шипов, я буду ломать каждый стебель, давить в ладони лепестки, пока они не станут такими же мертвыми, как ты во мне.

А пальцы стискивают волосы на затылке, и от прикосновения дрожит все тело. Бл**ь. Этот гребаный прилив не кончается. Рядом с ней не кончается. Она пытается вырваться, а я сильнее сжал ее шею.

— Теперь ты будешь видеть их каждый день. Привыкай к ним, Нари. Их посадили специально для тебя.

* * *

Вскрикнула от неожиданности и резкой боли в затылке, когда буквально вжал меня в холодное окно, заставляя смотреть на капли дождя, растекающиеся непослушными ручьями прямо перед глазами.

О каких цветах вообще он говорит? Я вижу только вкрапления крови там, на почерневшей земле. Кровавые пятна по всему ландшафту, огороженному высоким кирпичным забором.

— Для меня? Розы цвета крови… Твоей или моей?

Ударила кулаками по стеклу, стиснув зубы от боли, когда сильнее сжал мои волосы.

— Ты ошибся, Капралов. Теперь я ненавижу красные розы. Они такие же ненастоящие, как ты. Мертвая красота. Такая же мертвая как ты во мне.

Резко дернула вбок головой и улыбнулась, пытаясь не закричать от боли, глядя на дверь слева от себя.

— И что ты сделаешь со мной? Запрешь здесь? А дальше? В этом и заключается твоя месть? Так мелко? Может, убьешь меня, да и дело с концом? Ну же… доставай пистолет. Только сначала проверь, нет ли здесь скрытых камер.

* * *

И начало отпускать. Ее боль такая вкусная. Я даже глаза закатил от этого вкуса на языке. Ментального острого осадка от ее горечи. Да, Нари, боль на вкус горькая или соленая. А я никогда не любил сладкое, и мне до дикости вкусно сейчас чувствовать осадок твоей боли.

— Конечно, твоей, — так же тихо сказал ей на ухо и насильно за волосы вынудил смотреть не на дверь, а в окно, другой рукой сдавил под ребрами, обездвиживая, — Ненавидишь? Это же прекрасно, девочка. Ты порадовала меня вдвойне.

Ткнул в окно еще сильнее, а хотелось ударить об него, так чтоб смотреть как стекло вопьется в ее идеальную золотистую кожу, и кровь потечет по ее скулам… по ее гладким скулам мне на пальцы.

— Запереть? Нет. Что ты, маленькая. Как я могу? Разве это интересно? Ты останешься здесь по доброй воле, потому что, если ты только переступишь порог этого дома, кто-нибудь умрет. Вон там, — я резко распахнул окно и толкнул ее грудью на подоконник, заставляя выглянуть наружу, все еще удерживая за волосы, — видишь у забора сколько места? Я буду хоронить всех, кого ты любишь. Поняла? Их ведь не так много осталось, да, Нари? Хочешь увидеть их здесь? На твоем кладбище?

Медленно провел ладонью по напряженной спине, чувствуя, как намокает блузка от крупных капель дождя.

— Каждый твой шаг… я знал. КАЖДЫЙ… Понимаешь, о чем я? Одно неверное движение, и у этого забора начнут появляться холмы. И да, я теперь всегда проверяю есть ли где-то скрытые камеры, чтоб никакая долбаная сука не могла меня предать.

* * *

По спине ледяными мурашками страх, забираясь под одежду, проникая через поры под кожу. Чистейший, мощной концентрацией. Словно впрыснули инъекцию прямо в вену, и меня начинает скручивать сразу же, как только эта дрянь попала в кровь. Заморозила ее. Да, изнутри. Я не ощущаю ни дождь, остервенело бьющий по моей коже, ни ветер, бросающийся на меня истерическими порывами.

Смотрю на забор и кровавые пятна, расползающиеся широкими безобразными кляксами перед глазами. Автоматически поднесла руку к щеке, стирая слезы. Не знаю, почему поверила ему. Почему не засомневалась ни в одном слове. Просто поняла — найдет… и убьет. Ведь он однажды именно так и поступил.

Но тогда я ему помогала сама. А сейчас… Сейчас, если понадобится, я зубами вгрызусь в его горло и не позволю снова окунуть себя в тот Ад. Он больше не получит ни одной жизни тех, кто мне дорог.

Закрываю глаза, жадно вдыхая запах дождя в надежде, что он заглушит собой запах мужчины, стоящего за спиной. Так пахнет моя боль.

Стиснула пальцами подоконник, когда почувствовала на спине его ладонь. Она обожгла резкой болью, от которой захотелось вскрикнуть. Прошу, пусть только не трогает меня… Пусть убивает… Лучше прикосновение стального лезвия, чем его рук. Разве можно одновременно замораживать словами и заставлять гореть прикосновениями?

— Если знаешь КАЖДЫЙ мой шаг… то назови тех, кого я люблю.

* * *

А кожа через блузку печет ладонь, горячая, такая горячая. И ее ягодицы прижимаются к моему паху. Эрекция оглушила самого настолько неожиданно и болезненно, что яйца скрутило в дикой потребности взять суку прямо здесь.

— Зачем? Мы будем играть, Нари. Я буду смотреть на твою реакцию, когда их по одному будут здесь закапывать. Ты веришь, что я на это способен? О дааа, уже веришь. Так дрожишь.

Дернул блузку вверх открывая беззащитно хрупкую спину с выступающими позвонками. Мокрая от дождя кожа, покрытая мурашками, по которой я провел подушечками пальцев после того, как резко притянул ее к себе, впечатываясь членом в ее ягодицы. Обхватил грудь через мокрую блузку и сильно сжал, тяжело дыша ей в затылок. Возбуждение зашкалило с такой силой, что у меня потемнело перед глазами.

— Так вот. Запоминай правила игры, девочка. Они невероятно простые. Я говорю — ты делаешь.

Дернул ремень на ее штанах и рывком стянул их до колен.

— Одно движение и сегодня начнется отсчет в нашей игре. Ты ведь не хочешь, чтобы еще кому-то было больно?

А самого колотить начинает от вида ее бедер, обтянутых черным кружевом трусиков, и я потянул их вниз.

— Завела нового цербера? Старый кобель лучше предыдущего? М? Хорошо трахает тебя, а, сука?

Вдавил в подоконник, все еще удерживая за волосы, провел пальцами между стройных ног и тут же вошел двумя в нее. Глубоко и сильно. Хрипло застонав от ощущения шелковистой упругости ее плоти… и влаги. Да, она была влажной. И меня это разозлило и довело до наивысшей точки ярости и похоти.

— Нравится, да, Нари? Со всеми, бл**ь, нравится? Каждый кто поставит раком, заставляет течь?

Вытащил пальцы и, дернув змейку на своей ширинке, одним сильным толчком вошел в нее, потянув за волосы к себе, заставляя прогнуться назад и перехватывая ее за горло. Сукааа. Как же я голодал по ней все эти годы. Вошел и зарыдать хочется от ненависти к ней, потому что мне хорошо… мне, бл**ь, так хорошо, что раздирает всего изнутри. Первым толчком в нее, не сдерживая низкого стона. Не удержался и впился жадно губами в ее шею сбоку, слизывая капли дождя, задыхаясь от наслаждения и от горечи. Потому что меня опять накрывало, и я чувствовал во рту привкус уже собственной горечи.

* * *

Дернулась вперед, когда рывком задрал вверх кофту и впечатал меня в себя. Не пускает, грубо удерживает одной рукой, прижимаясь твердой эрекцией и тут же осторожно пальцами по спине… Резким контрастом, от которого зарыдать хочется, и я давлю в себе всхлипы, безуспешно пытаясь вырваться, пока он все сильнее вдавливает меня в себя.

Сильно сжимает грудь, а я прокусываю губу до крови, чувствуя, как сворачиваются в тугие комочки соски. Не хочу. Господи, как я не хочу этого. Не хочу снова чувствовать его настолько в себе. Нет, не физически. Даже если возьмет — плевать. Мне больше нечего терять. Он уже забрал у меня когда-то все: честь, уважение, сердце, и душу. Заклеймил меня собой, заранее выбрав свалку, на которую выкинет, как использованный мусор. Ему не унизить меня больше, чем тогда… Единственной, кто мог меня унизить теперь, была я сама… вздрагивая от прикосновений его пальцев. Там, где медленно проводит ими, снова вспыхивают искры пламени… Как когда-то… в другой жизни. В той, где я горела вместе с ним. Где не кусала губы, чтобы не застонать, когда впивался пальцами в мои бедра. Чертово тело. Как же я ненавидела его сейчас. За то, что продолжает отзываться на его запах, на его близость, от которой кружится голова. Будто не только он чужой, но и оно. Не мое — чужое. Принадлежит только этому подонку, потому что ни разу за эти годы не отреагировало на других. Ни разу за пять лет.

Глотаю слезы, скорее, по инерции пытаясь оттолкнуть его от себя. Понимая, что бесполезно. Он словно хищник, вонзившийся клыками в шею добыче. Не отпустит, пока не убьет, пока она не перестанет биться в конвульсиях… не отпустит.

Дернул назад за волосы, а я кричу безмолвно от резкой боли и прострелившего по позвоночнику возбуждения. Адская смесь, от которой слезы на глаза наворачиваются. Никчемная… Такая ничкемная и беспомощная сейчас.

Как легко было испытывать на расстоянии ненависть… как легко было упиваться ею каждый день. Но я ошиблась. Нужно было ненавидеть не его — себя. За то, что такая ничтожная рядом с ним. Задуши. Прошу, задуши. Прекрати эту агонию. Мы в ней слишком долго сгораем. Целую вечность. Прекрати ее сейчас, доведи дело до конца.

И тут же застонать, когда почувствовала его в себе. Стон вперемешку с рыданием, потому что болезненное наслаждение прокатилось судорогой по телу, а когда язык его на шее ощутила, закрыла глаза, сильнее прогибаясь и сжимая его изнутри первой волной удовольствия, накатывавшего издалека. Откуда-то из глубины, где, я думала, умерло все. Способность чувствовать, способность возбуждаться и хотеть… гореть. Да. Ощущать, как сгораешь в чертовом пламени острого желания.

Поцелуями — укусами спускается по шее к ключицам, остервенело двигаясь во мне, оставляя метки на коже, а у меня перед глазами все те же треклятые розы. Капли моей крови… Той самой агонии в его руках.

— Ненавижу, — не знаю, вслух или мысленно… кусая запястья, чтобы не застонать, чтобы не унизиться еще больше, если это вообще было возможно.

— Ненавижу, — ломая ногти о пластик подоконника, закричав, когда вышел полностью и рывком на всю длину ворвался. А внутри уже вторая, третья волна… одна за другой. И я уже не могу сопротивляться — хватаю воздух широко открытым ртом, глотая холодные капли дождя, попадающие в рот.

— Ненавижууууу, — судорожно сжимаясь от самой мощной, последней волны, пронесшейся цунами и захлестнувшей с головой, утянувшей к самому дну, заставившей закричать, выгнувшись и судорожно сжимая его изнутри.

* * *

Вот теперь она честная. Ненавидит. И правильно. Пусть ненавидит, и ни слова лжи. Мне так больше нравится. И драть ее на части так намного легче и вкуснее. Сжимает меня сокращающейся плотью, а я, не сдерживаясь, рычу ей в ухо, сминая грудь жадными ладонями, кусая ее за шею, поворачивая лицо к себе, сжимая скулы, чтобы сожрать ее "ненавижу", попробовать его на вкус. Остро-терпкое, жжет на языке огнем. Вкус крови у ее слов и дыхания. Моей крови. Жрет меня, сука, живьем уже сколько лет, а я пью ее ядовитое дыхание и двигаюсь в ней все быстрее и быстрее, пока все тело не прострелило адским оргазмом, от которого я сам зарычал ей в губы, насильно удерживая за голову, не давая увернуться, затыкая ей рот своими стонами, кончая в нее, пачкая, клеймя. Стирая всех, кто там был после и до меня. Между мной и мной. Сильнее стиснул, прижимая к себе в последнем длинном толчке. Разжал руки, видя, как падает на подоконник, а я попятился назад, натягивая штаны и застегивая ширинку.

Вышел из комнаты, не сказав ей ни слова. Опустошенный до полного онемения. И в то же время ощущая проклятое чувство триумфа от того, что она здесь, и теперь мне по хрен на ее мнение. Будет так, как я хочу. А пока что я хочу ее. Зверски хочу.

Отдал приказ следить за каждым ее шагом, выполнять просьбы, но не выпускать за периметр дома. По любому вопросу связываться со мной. Если я не на месте.

Глянул на часы и выматерился. Не думал, что наш разговор с ней затянется так надолго. Опоздал на встречу с партнерами Тараса. На ходу набирая номер своего помощника, сел за руль и повернул ключ в зажигании.

* * *

Он давно ушел, а я все сидела на полу возле подоконника, обхватив себя руками и раскачиваясь из стороны в сторону. Во рту металлический привкус крови, а мне, словно маньяку все мало, мне хочется еще и еще кусать губы, впиваться зубами в нежную плоть, чтобы кровь не каплями — струями стекала по подбородку. Та самая жалкая иллюзия, что он силой взял. Что не разрывало от бешеного удовольствия на тысячи кусочков, каждый из которых корчился от наслаждения. Иллюзия того, что смогла, избавилась за эти годы ненависти от ничтожной зависимости. Зависимости от него. Я вскинула голову вверх, услышав, как подъезжают машины, и раздаются громкие крики, перекрывающие шум дождя. На шатающихся ногах встать в полный рост, держась за стену руками и опереться локтями о подоконник, глядя, как закрываются массивные кованые ворота с небольшой будкой справа, типа пропускного пункта.

Негнущимися пальцами поднять штаны и застегнуть пуговицу, продолжая изучать территорию из окна. Огромную территорию, огороженную по периметру увитым цветами забором. Моя тюрьма, из которой мне нужно сбежать в ближайшее время, чего бы мне это ни стоило.

Бросилась к своей сумке, лежавшей на тумбочке возле кровати, перерыла ее всю и радостно вскрикнула, тут же прижав ладонь ко рту и оглянувшись на дверь. Капралов настолько уверен в том, что я не выберусь отсюда, что даже не забрал мою кредитку, вытащив только телефон. Спрятала карточку под матрац и снова подошла к окну, продолжая наблюдать за воротами.