ГЛАВА 22. Нарине

Это была война. Самая настоящая война, состоявшая из бесконечного числа битв, из тысячи смертей, сотен тысяч смертей, из ненависти и жестокости. Каждый раз, когда он заходил в эту комнату, ставшую моей тюрьмой, мы оба знали, что начинался очередной раунд нашей персональной войны, в которой он должен был сломать меня, раскрошить на куски, а я не могла позволить ему это. Смеялась окровавленными губами, сопротивляясь каждый раз и этим доводя его до исступленной ярости… хотя иногда мне казалось, что злился он не на меня, а на себя. За то, что продолжает приходить ко мне. Не понимая, зачем делает это. Почему не решит все и сразу.

И я тоже не понимала. Иногда спрашивала его, а в ответ — злой взгляд исподлобья и верхняя губа подрагивает, будто, если бы мог — разорвал бы на месте, но что-то ему не давало. А я… мне уже было все равно, почему он до сих пор не убил меня, почему продолжает мучить, почему никак не решится закончить наши обоюдные страдания. А, впрочем, может, он получал удовольствие именно в этом — в моем ожидании собственной боли и унижения. Что решила бы моя быстрая смерть? Видимо, для него этого было мало, и он решил растянуть ее в бесконечность.

Захлопывал за собой дверь, и я сползала на пол по стенке и молча плакала, сжимая себя руками. Яростно начинала растирать себя ладонями, чтобы стряхнуть с кожи его прикосновения, но они там — синими метками по всеми телу, не давая забыть, не давая отключиться.

После первого раза он пришел не сразу… подарил призрачную иллюзию на свободу. Это потом он с особым садистским удовольствием будет отнимать ее, выдирать из моих пальцев и выкидывать в окно второго этажа. А тогда… тогда его не было несколько дней, и я поверила, что могу сбежать. Понимая, что ненадолго… далеко он не отпустил бы свою добычу. Но мне нужно было до ближайшего банка, сделать всего один перевод, жизненно необходимо сделать именно это, а потом… а плевать, что потом будет. Потому что он не отпустит… но и я больше не та наивная дурочка, за которую принимали решение другие люди… он. Я дала себе слово, что выберусь из этой тюрьмы, даже если это будет стоить мне жизни.

Через два дня после моего заточения ко мне вошла высокая полноватая женщина средних лет с холодным, пронизывающим насквозь взглядом и, внимательно осмотрев комнату, сказала, что я могу выходить во двор по утрам и до обеда. Не поздоровавшись и не представившись, будто я была лишь мебелью в этой комнате, она подошла к кровати и бросила на нее какую-то куртку, аккуратно положила на пол ботильоны на платформе.

— Это не моя одежда, — я демонстративно отстранила от себя куртку, глядя, как она поджала тонкие, накрашенные розовой помадой губы.

— Теперь у вас только эта одежда, — она развернулась к двери, пригладив рукой короткие вьющиеся волосы.

— Скажите, а каково это?

Женщина остановилась и, повернув ко мне только голову, молча ждала, когда я продолжу.

— Ну каково это: выполнять приказы самого обыкновенного бандита с таким важным видом, будто делаешь что-то действительно важное, а не просто прислуживаешь?

После того, как она ушла, я распахнула окно и собиралась выкинуть одежду, пока взгляд не зацепился за сменявшихся у "пропускного пункта" охранников. Молча вернулась к кровати и, накинув куртку и натянув обувь, спустилась вниз. Не возникло никакого желания ходить по особняку и рассматривать его. Зачем? Тюрьма она и есть тюрьма, какая разница, как выглядят другие ее клетки? Когда вышла во двор, с наслаждением втянула в себя прохладный воздух с запахом осенней травы и тонким ароматом роз, тянувшимся с другой стороны дома.

Когда — то я безумно любила именно эти цветы. Розы. Неважно, какого оттенка, но Артем в свое время научил меня ждать именно красные розы.

"Цвета моей любви к тебе, мышка". Сейчас он научил меня ненавидеть их. Так же, как и себя, впрочем.

Я встряхнула головой, сбрасывая ненужные воспоминания, и двинулась по узенькой вымощенной крупными камнями дорожке к пункту охраны, возле которого, громко смеясь, разговаривали двое мужчин в униформе. Иногда я останавливалась, якобы разглядывая невероятно красивые, аккуратно стриженые кусты и маленькие деревья. Нет, я не собиралась бежать, конечно. Это было бы чистым безумием сегодня. Но мне нужно было втереться в доверие хотя бы к одному из них. Я понятия не имела, как сделать это. Все эти люди здесь… Эта женщина, которая приходила ко мне… Они все знали, что Капралов удерживает силой человека, но им было плевать. Обычное человеческое в них затмили деньги, которые он им платит. Люди, которые и не люди вовсе, а так, роботы, готовые за энную сумму денег закрывать глаза на что угодно.

Я настолько ушла в своим мысли, что вздрогнула, услышав сзади женский голос, что-то тихо говоривший. Резко развернулась и увидела женщину, толкавшую перед собой инвалидную коляску, в которой сидела мать Артема. Конечно, узнала ее сразу, несмотря на то, что она сильно постарела. Когда-то длинные светлые волосы теперь были коротко острижены и покрыты сединой. Она сидела, сложив худые руки на груди и глядя куда-то мимо меня так пристально, что я невольно оглянулась.

— Не обращайте внимания, она всегда смотрит прямо перед собой, — приятный тихий голос женщины за инвалидной коляской заставил обернуться к ней. Невысокая полноватая, она толкала вперед коляску и сравнялась рядом со мной, изучая любопытными зелеными глазами.

— Здравствуйте, — выдавила из себя, сама не понимая, к кому из них двух на самом деле обращаюсь. Все же как сложно иногда видеть тех, кого ты когда-то знал уверенными в себе и сильными, настолько слабыми.

— Она не ответит, можете не стараться. Светлана Викторовна, я присматриваю за Марией Владимировной, — женщина протянула мне пухлую ручку, и я автоматически сжала ее, содрогаясь от голоса, ворвавшегося воспоминанием в голову.

"Я не хочу видеть эту дрянь у нас дома, Артем. Еще чего не хватало, с черными водиться. Что нормальных детей во дворе нет, что чурку эту притащил к нам? Выведи ее отсюда или я сама выкину ее из своего дома".

Я тогда убежала и не разговаривала с Артемом несколько дней. Пока он не разубедил меня в том, что отличается от своих родителей. Только вот ни черта он не отличался. Мне мое заблуждение в нем стоило слишком многого. И самое непоправимое — не только мне. Все же верно говорят, человека создает его окружение. И только сильные люди могут переступить через него и стать самостоятельными личностями, не зависящими от мнения большинства.

— А вы… — сиделка замолчала, ожидая ответа, но я видела в ее глазах живой интерес, прикидывает, то ли я прислуга в этом доме, то ли гость.

— Меня зовут Нарине. Я здесь ненадолго.

— В гости значит, — она кивнула, явно не удовлетворившись ответом, но не продолжая расспрашивать, снова покатила вперед коляску, приглашая кивком головы на прогулку с собой. Видимо, устала от постоянного молчания своей подопечной. Я бросила взгляд на охранников и последовала за женщинами. Вполне возможно, мне понадобится помощь этой сиделки.

Она пригласила меня на вечернюю прогулку, и я с готовностью согласилась. Мне нужно было как можно чаще примелькаться перед охраной и слугами, чтобы мое появление на улице не вызвало ненужного интереса и внимания.

Светлана Викторовна рассказывала мне о Капралове. О том, какой он добрый, замечательный и внимательный человек, как заботится о своей матери, любит и ухаживает за ней. А я в этот момент стягивала ладонями рукава блузки, скрывая следы от его пальцев, и думала о своей матери, которую он превратил в такой же ходячий труп. Единственное, что не давало ей сдаться окончательно, — это Артур. Даже не я… если бы не было именно Тура, она давно бы опустила руки и покорно приняла ту судьбу, которую Артем для нее приготовил. Возможно, стала бы такой же бледной тенью самой себя.

— Иногда она разговаривает. Несет полный бред, — сиделка запнулась, видимо, осознав, что перешла некоторые границы, но я сжала ее ладонь рукой, и она заметно расслабилась, — иногда это просто несвязные предложения. Иногда требует чего-то. Но очень редко. Обычно она молчит и слова не скажет. Даже сыну.

— А он?

— А что он? Переживает. Бывает, часами пытается разговорить ее. Жалко парня. Молодой ведь. Мог бы оставить мать в больнице. Все равно она ничего не поняла бы. И никто бы ведь и слова ему не смог сказать. А он привез сюда, старается, надеется на что-то еще.

Женщина повернулась ко мне, бросив очередной любопытный взгляд. Наверняка, всю голову уже сломала, в качестве кого я тут нахожусь. Не прислуга, но и не гость, так как хозяин дома исчез практически сразу после моего "приезда" сюда. Я сделала вид, что не понимаю этих взглядов, и застыла, увидев уже отцветающие розы, к клумбам которых мы подошли. И в голове его голос: "Какие бы цветы ты хотела видеть на своей могиле… красные розы превосходно здесь будут смотреться…".

Я вздрогнула, остановившись и качая головой.

— Давайте обратно повернем?

— Давайте. А ты не побудешь здесь немного, Нарине? Я ненадолго, — сиделка многозначительно посмотрела на меня, и я, выдавив из себя улыбку, молча кивнула ей. Когда она скрылась из вида за стеной особняка, я присела на корточки перед матерью Артема, разглядывая ее. Сердце замерло от жалости к этой слабой больной женщине, лишившейся всего, что она имела. И пусть не богатства, не сытую жизнь, но самое важное для жены и матери — мужа и сына. И не только их, но и себя. Что чувствует она в те редкие мгновения, когда приходит в себя? Какую боль в себе таит эта навязанная ей диагнозом психиатра застывшая маска безысходности? Кем бы она ни была ЕМУ, она в первую очередь была такой же пленницей, как и я.

Я протянула руку, чтобы вытащить из ее волос сухой лист, принесенный порывом ветра, как вдруг она схватила меня пальцами за запястье и сжала на удивление так сильно, что я даже вскрикнула. Поймала ее взгляд, и оторопела, увидев, как в нем появилась осмысленность… узнавание. Она узнала меня, ее зрачки расширились, а дыхание стало рваным и тяжелым.

— Тыыы… тыыы, — не говорит — шипит, продолжая удерживать меня за руку.

Я постаралась улыбнуться ей и мягко обхватила ладонью ее пальцы, пытаясь высвободить запястье.

— Здравствуйте, Мария Владимировна.

— Тыыы, — она сильнее впивается пальцами в мою руку, — верни мне Антона. Верни мне Антона.

Она почти кричит, а я беспомощно оглядываюсь по сторонам, ища глазами ее сиделку.

— Это ты забрала. Вы забрали. Вы все. Верни мне сына. Верни мне моего сына. Вернииии.

Я не поняла, что произошло дальше. Меня просто отшвырнуло от нее на землю животом вниз. Я снова вскрикнула, поднимаясь на ноги и растирая запястье ладонью. Артем сидел на корточках перед матерью и целовал ее морщинистые ладони, успокаивая, шепча тихо какие-то слова.

— Артем Александрович, — Светлана Викторовна подбежала к ним и всплеснула руками, глядя на нас троих.

— Успокойте ее, — Процедил сквозь зубы и, рывком содрав меня с земли, потащил за собой.

— Отпусти меня, ублюдок. Отпусти, — шиплю ему, стараясь не закричать, не напугать еще больше больную женщину, — отпусти или я так заору, что ее никто не успокоит.

— Только попробуй, дрянь, — прижал к себе, впиваясь пальцами в талию, а в глазах такая ненависть, которую никогда до сих пор не видела. Все же умеешь любить, Капралов? Хоть кого-то, кроме себя, но умеешь, — И я действительно закопаю тебя прямо под теми розами.

— Так сделай это. Прямо сейчас. Лучше под землей, чем под тобой.

— Не волнуйся, мышка, — снова отталкивает и широкими шагами к дому, продолжая тянуть за собой в дом, — я предоставлю тебе возможность сравнить, что лучше.

Опустила глаза на его руку и вздрогнула, увидев три пальца. У него на правой руке не было двух пальцев — мизинца и безымянного, а оставшиеся три будто были пришиты заново, уродливо и криво. Остановилась, не отрывая взгляда от них. Артем тоже остановился и молча следил за мной. Мне так кажется, я не знаю. Я смотрела на его изуродованную руку и слышала, как бешено забилось сердце, как его стук начал отдаваться в ушах, как начало колоть губы от желания пройтись по ней поцелуями. Стиснула собственные пальцы, чтобы не коснуться его. Медленно подняла голову и задохнулась, увидев безразличие в его взгляде. Усмехнулся и снова потянул за собой.

С ним бесполезно сопротивляться, бесполезно пытаться вырваться, охранники, горничная, сиделка, с интересом наблюдающие за нами, не позволят. Подмигнула, прибавляя шаг и проходя мимо молодого паренька в черной униформе охранника с торчащим на бедре пистолетом. Пусть лучше думают, что я любовница их хозяина, чем бесправная пленница. Просто у пленницы нет никаких шансов выбраться отсюда.

Но когда мы зашли в мою комнату, и он отпустил мою руку, отпрыгнула от него в сторону, приготовившись бороться до конца. Артем усмехнулся, медленно стягивая с себя кожаную куртку и бросая ее на кровать.

— Только попробуй подойди, попробуй дотронься до меня…

— Подойду, — делает шаг навстречу, а я отступаю назад до тех пор, пока не упираюсь в стену спиной, — и буду трогать столько, — вскинул руку, хватая за плечи и притягивая к себе, — сколько захочу.

Издевательски медленно проводит ладонями по плечам, по спине, сжимает ягодицы, впечатывая в себя.

— Не притворяйся, Мышка… Ты хочешь этого, — шепчет на ухо, обдавая горячим дыханием шею.

И я делаю то единственное, что способно его остановить… и меня. Способно погасить ощущение пламени под кожей от его прикосновений. Это чертово пламя ведь никуда не делось. Я думала, там остыли уже и угли, отсырели в реках моих слез, но он… он разжигает их так быстро и умело…

— А кто вернет сына моей матери, а, Капралов? Матери, которая вспоминает о сыне не в редкие минуты сознания, а думает о нем постоянно?

Он вскидывает голову, и я рада этой его ярости в глазах. Пускай лучше пляшет языками пламени ненависть, а не похоть.

— Нечего сказать, да? Тебя хвалят, тобой восхищаются… все эти людишки, которых ты за деньги купил. Кайфуешь от того, как дуришь их, Капралов? Они подозревают, в лапах какого чудовища находятся?

И тут же вскричать, когда оторвал от пола и пронес к кровати, швырнул на нее, нависая надо мной, не позволяя отползти. А мне плевать — все равно возьмет. Зато так я могу впитывать в себя его ярость, наслаждаться тем, как заходили желваки и стал колюче — непроницаемым взгляд.

— Это ты сделала меня им.

Не говорит — рычит, наклоняясь к моему лицу.

— Ты сделала из меня чудовище.

И очередной раунд битвы, который он снова выиграет. С моими проклятьями и укусами, диким удовольствием, когда шипит от боли и заносит руку, чтобы ударить… но не может, что-то останавливает. А мне хочется, мне, черт бы его побрал, хочется, чтобы избил, чтобы пинал, чтобы места живого не оставил. Только бы не выглядеть в своих же глазах шлюхой… предательницей, которая наслаждается своим поражением, кончает и унизительно кричит в его руках.

И когда он уходит, наконец выдыхать, приходить в себя до следующей встречи, глотая непролитые слезы. Они горячие, жгучие, словно кислота. Мне иногда кажется, они могут выжечь изнутри, заставить ослепнуть, только бы не видеть его.

* * *

— Мое имя, дрянь.

Головой об стену, и я впиваюсь ногтями в его предплечья, злорадно усмехаясь.

— Я не помню.

Выкрикнуть в лицо, смакуя его злость. Единственное, что мне остается в этом противостоянии.

Даже если я лгала… ему никогда не узнать, что его имя выбито на моем сердце. И его оттуда не вывести, не стереть. Я знаю — я пыталась. Тщетно. Только проводить по буквам-рубцам, проклиная каждую из них. Каждую букву его имени, ставшего моим личным проклятьем.

Артем запретил мне покидать свою комнату. Нет, он не сказал ни слова, только запер меня снаружи, оставив слушать свои отдаляющиеся шаги. Мы вообще практически не говорили с ним. Изредка колкими, острыми, словно лезвия, фразами. Нарочно, чтобы причинить моральную боль, помимо физической, унизить, окунуть на дно болота своей ненависти. За то, что раз за разом терпела поражение. За то, что не хотела и в то же время ждала его приходов. Нет, не секса… а именно его. Сходила с ума, билась затылком о стену, понося саму себя последними словами за то, что жду, несмотря ни на что.

Черт бы его побрал, но жду его. После всего произошедшего… Ненавижу и все равно увидеть хочу. И за это презираю уже себя. За то, что зависима от него настолько. За то, что продолжает опускать меня, извращаясь над моим телом… а мне душу выворачивает от этой мерзкой тоски по нему, когда отлучается надолго. И ничего не могу с этим поделать. Только ножом себе в горло, чтобы прекратить эти издевательства. Но мне нельзя. Нельзя ножом. Нельзя отчаиваться. И нужно найти выход. Там, за стенами моего Ада тот, ради кого я должна вытерпеть любые унижения. И каждый день, что я нахожусь здесь, делает все более призрачными его шансы.

Когда думала об этом, леденела от ужаса. Как он там? Выздоровел ли? Начали ли сдавать анализы или ждут, пока я вышлю деньги? Мама там, наверное, обезумела от беспокойства за меня. А я пока понятия не имела, что делать. Единственная надежда была на сиделку, которая продолжала в те дни, когда мне позволяли выйти на улицу, мило беседовать со мной. Рассказывала о своих дочерях и о зятьях, о бывшем муже и о внуках, о даче, которая находилась за городом, и о подорожавших взносах в садовом товариществе. А я продолжала все с такой же улыбкой интересоваться здоровьем ее приболевшей кошки и руганью со скандальной соседкой.

Светлана Викторовна поделилась, что взяла отпуск за свой счет на недельку, и я хотела попросить ее отправить деньги с моей карточки Азату, заранее написала записку, спрятав ее там же, под матрацем.

Правда, для начала я все же попыталась сбежать сама. Дождалась очередной пересменки охранников, заранее выяснив, что Артема не будет в это время дома. Не знаю, на что я рассчитывала. Но я больше не могла ждать, не могла тянуть, не зная, как там Артур. Прогуливаться неспешно в компании двух старух или драться обезумевшей кошкой с Артемом, пока мой сын за тысячи километров от меня катастрофически нуждался во мне.

Почему-то я думала о том, что даже если ничего не получится, Артем не причинит мне большей боли, чем причинял сейчас. И мне было откровенно все равно на тех, кто поплатится за мой побег. На людей, готовых за деньги на все. Что ж… у меня были более веские причины подставить их, чем просто бумажки.

А подставился с готовностью молодой охранник Рома, который исподтишка следил за мной с первого дня, когда я выходила во двор. Я ощущала его взгляды кожей. Капралов бы убил меня, узнав, что именно для его работника я могла подолгу краситься и подбирать гардероб. Да, Артем прислал через ту заносчивую управляющую нижнее белье, джинсы, юбки и несколько блузок. Видимо, кукловоду со временем надоело видеть свою куклу в одном и том же наряде каждый день. А это означало, что ни отпускать, ни убивать меня он пока не собирался.

Пока обувала те самые ботильоны, мысленно ругалась с ним, что не додумался прислать обувь на низкой подошве, но, встав перед зеркалом в полный рост и внимательно оглядев короткую черную юбку-колокол, сочетавшуюся с мятной кофтой с глубоким вырезом и кожаной курткой, которую мне дали в первый же день, решила, что Роме должно понравиться.

И ему нравилось. Сегодня он патрулировал возле входа в дом. И я видела по его голодным взглядам, по тому, как сглотнул, когда, проходя мимо него, я намеренно споткнулась и едва не упала, схватившись за его руку. Якобы смутившись, попросила его проводить меня к одной из скамеек, находившихся недалеко от ворот. Парень нервно оглядел глазами по сторонам, но все же согласился. Это была первая наша с ним совместная прогулка, но далеко не первый разговор. Обычно я подходила к кпп или так же, к крыльцу дома, и, как можно чаще хлопая ресницами и глупо хихикая, заводила беседу о погоде или о сплетнях, которыми делилась словоохотливая сиделка.

Совсем еще молодой, может, даже на пару лет моложе меня, он, поддерживая слегка трясущимися руками меня за локоть, проводил все же до той злополучной скамьи, на которой я обычно ждала Светлану Викторовну с коляской. Пока помогал удобнее усесться, его подозвал к себе второй охранник постарше. Светлана Викторовна сказала, что они родственники даже. Пока мужчины что-то обсуждали яростным шепотом, изредка посматривая на меня, я с приклеенной вежливой улыбкой на губах ждала своего кавалера, нетерпеливо отсчитывая про себя время и осторожно стягивая с ног обувь. В ней мне далеко не убежать. Сегодня должен был приехать доктор к матери Артема. Обычно Артем в часы его визитов оставался дома, как говорила сиделка, но сегодня его не было с раннего утра. Позади раздался нетерпеливый сигнал автомобиля, и мы все втроем повернулись к воротам. Старший охранник бросился в будку и начал нажимать кнопки, а я вскочила со своего места, ощущая, как забилось сердце где-то в районе горла. Медленными шагами, ступая босыми ногами по холодным камням, пошла в сторону ворот, остановившись на окрик Ромы и поманив его к себе рукой. Он, явно заподозрив что-то, быстрым шагом начал приближаться ко мне, и в этот момент ворота открылись. Я бросилась вперед, слыша сзади вопли охраны и крики сиделки. Но эти звуки перекрывал стук собственного сердца, бешено рвавшегося из груди. Когда выскочила за ворота, еще некоторое время бежала по асфальту, оглядываясь назад и сдерживая слезы от понимания, насколько близко погоня. А потом увидела ехавшую прямо на меня знакомую машину и нырнула на обочину, к лесу. По мокрой земле, наплевав на боль в ногах, на колючки, впивавшиеся в ступни, потому что услышала, как с визгом остановился на дороге автомобиль и громко хлопнула дверь.

Артем догнал меня через несколько минут. Сначала впечатал меня в ствол дерева, молча, не говоря ни слова. Поднял руку, занося для удара, но не стал бить, сжал ладонь в кулак и треснул им по стволу. Закинул меня к себе на плечо и понес к машине, не обращая внимания ни на мои крики, ни на удары ногами и руками.

Когда привез в мою комнату, швырнул прямо на пол и набросился диким зверем, сдирая с меня колготки, юбку, блузку. Пальцами скулы сжимал до острой боли, так, что, казалось, раскрошит на части… а я и не сопротивлялась больше. Снова кусая губы, чтобы не заплакать, не застонать вслух от разочарования, отравившего кровь. Оно сплетается с ощущением полной безысходности, отравляя ею душу.

Когда закончил, он встал и, застегивая на ходу брюки, бросил через плечо.

— А я ведь не обманывал тебя, мышка. Я говорил тебе, что за твою строптивость ответят все, кого ты любишь. Например, твоя бабушка Армине. Она ведь в Ереване живет?

А дальше… А дальше он называет ее адрес так, будто учил его наизусть. А у меня мурашки вверх по спине от страха, который вызывает пустота в его взгляде в этот момент. Подползаю к нему, моля одними глазами, и он уходит, запирая дверь и заставляя напоследок оцепенеть от ужаса.

— Запомни, Нари, мне не нужна охрана для тебя. Ты сама себе конвоир… если не хочешь, чтобы я все свои угрозы в исполнение привел.

* * *

Виолетта появилась в доме Артема через неделю. Высокая, эффектная, в элегантном пальто, надушенная дорогими, но слишком сладкими духами, она прошла мимо меня, внимательно и так же презрительно оглядев меня снизу вверх взглядом густо накрашенных змеиных глаз.

— Артеееем, — так приторно, что свело зубы от этой сладости… Кинулась к нему в объятия, целуя шею, а тот оторвал ее от себя и смачно в губы поцеловал, стискивая в руках.

А я смотрела, как завороженная, на волосы ее рыжие, разметавшиеся по его руке, на его ладонь, сжимающую ее задницу, и чувствовала, как все тяжелее становится дышать. Как перехватывает горло будто колючей проволокой, шипы которой впиваются в кожу, протыкая насквозь.

Артем даже не посмотрел на меня, что-то говорит ей, а у меня внутри свой собственный апокалипсис разверзся. Не могу отвернуться, смотрю, как уводит в дом, на их руки сцепленные, и понимаю, что начинаю задыхаться. Пальцами за шею хватаюсь, и мне все кажется, что, если посмотрю на них, кровь увижу свою.

Когда они в дом ушли, опустилась на корточки, хватая ртом осенний воздух, а он мне на языке предательством и гнилью отдает.

Мне про нее потом сиделка расскажет. Что любовница его. Что часто здесь бывает. И даже ведет себя, как хозяйка дома.

Он не пришел в ту ночь, а я вместо того, чтобы спокойно, наконец, уснуть, представляла их вместе. Я знала, каким он может быть. Как может с ума сводить одним голосом, заставляя терять контроль и извиваться от желания. И с ней делал все то же самое, иначе не кинулась бы к нему голодной самкой, не облизывала бы его пальцы прямо там на улице.

И тут же злость на саму себя едкой кислотой по венам. За то, что о нем думаю. О них. Жалкая. Не о ребенке своем, который сейчас, как никто другой, нуждается во мне, а нем. Об убийце своего брата. Вспоминаю, как отдавалась ему добровольно, и как брал сам, силой. Тот, кто в Артура хладнокровно выстрелил. Кто перечеркнул жизнь всей моей семьи кровавым крестом. А я, словно шалава последняя, продолжала кричать от наслаждения под ним.

Вскочила с кровати и подошла к окну, распахивая его, впуская холодный воздух. Так и стояла почти до утра, разглядывая звезды и прислушиваясь к ночным звукам.

Вспоминая детский голос, смешно выговаривающий некоторые слова:

"— Мама, а почему говорят, что звезды красивые?

— Потому что они красивые, любовь моя. Маленькие, яркие. Видишь, воооон как высоко, а как ярко светят.

Он пожимает худенькими плечиками и поворачивает ко мне голову.

— Светят и светят. Как фонари какие-то у дороги.

— Не как фонари, милый. Когда мама далеко от тебя, она не видит фонари, но она смотрит на эти звезды и думает, что ты тоже смотришь именно на них, понимаешь?

— Будто мы вместе, мам?

— Будто мы вместе, Тур".

* * *

Артем пришел ко мне следующей ночью. Злой, голодный… я кожей чувствовала, что голодный. Смотрел исподлобья, будто в мыслях на ошметки раздирал. Ему пришлось практически сделать это. Потому что я не хотела, чтобы прикасался ко мне. Не могла позволить. Только не после другой женщины. Прижимает меня к себе, а меня тошнит, мне кажется, он запахом ее весь пропитался. И я содрать эту вонь хочу с его кожи. Ненавижу. Как же я ненавижу его. Его и это мерзкое чувство триумфа, разливавшееся в крови, когда поняла, что выгнал девку свою восвояси.

* * *

Я вправду сходила с ума. Мерила шагами комнату, нарезая круги, останавливаясь у подоконника и высматривая дорожку, по которой обычно сиделка гуляла с матерью Артема. Я не знаю, какую по счету ночь не спала, но, вырубившись ближе к утру, проснулась, трясясь от самого настоящего ужаса. Потому что во сне видела, как Артура уводят за руку. Я не вижу, кто. Кто-то в белом медицинском халате, но мне не нравится то, как по-хозяйски он обхватил крючковатыми пальцами тоненькую ручку моего сына. Пытаюсь сделать шаг навстречу, выдернуть у него из рук ребенка, и не могу. Ноги ватные, непослушные, не двигаются. И тогда я зову Артура, но он даже не оглядывается, озирается по сторонам, и меня корежит от понимания, что меня ищет, но не видит. Я зову его, собственный крик в ушах отдается, а его все уводят. И я взгляд свой поднять не могу, все смотрю и смотрю на эти пальцы, а они меняться начинают. Мясо ошметками свисает с них, и кости поблескивают белые. Срываю голос, изо всех сил пытаясь сдвинуться с места, и просыпаюсь от собственного крика, когда за ними захлопывается белая дверь.

Как только заметила в окне Светлану, выскочила во двор, позабыв про куртку.

— Светлана Викторовна, — окликнула ее, и она с улыбкой повернулась ко мне, удивленно разглядывая.

— Нарине, девочка, ты же замерзнешь.

— Я ненадолго, Светлана Викторовна, — прячу нервозность за улыбкой, поеживаясь от пронизывающего холода, — у меня к вам просьба. Я… я прошу отнестись к ней с пониманием.

— Я слушаю, — она продолжает улыбаться и подходит ко мне, начиная растирать мои руки ладонями.

— Я… вы не могли бы помочь мне? Отправить деньги моей матери… дяде, то есть, — она отдергивает руки, и я даю себе мысленную оплеуху, — Светлана Викторовна, я говорю о своих деньгах. Сейчас у меня нет возможности выехать просто… но на моей карточке, — раскрываю ладонь с кредиткой, — есть деньги, которые очень нужно отправить на мою родину.

— Послушай, дорогая, я все эти операции с деньгами не люблю и не понимаю, — она отрицательно качает головой, а меня подбрасывает от страха, хватаю ее ладони своими.

— Пожалуйста, прошу вас. Вам всего лишь нужно снять деньги и отправить их… это для моего сына, — все же не сдержалась и последние слова прорыдала.

— Сына? — она снова сделала шаг навстречу и, склонив набок голову, успокаивающе погладила по плечам.

— Сына, — кивнула ей, захлебываясь рыданием, — Он… он болен, и ему нужны эти деньги для лечения. Послушайте, я не прошу вас даром сделать это. Оставьте себе часть денег, только помогите. Я не могу… не могу сама.

Она согласилась. Это был ее последний день перед отпуском, и она обещала завтра же поехать в банк. Гладила меня по волосам, по плечам, шептала, что все будет хорошо, и она мне обязательно поможет, забрала мою кредитку и записку с именем и адресом Азата.

А потом попросту сдала меня Артему.