ГЛАВА 23. Артем, Нарине.

Я распахнул дверь ее комнаты и тут же увидел, как Нари вскочила с постели и метнулась к стене. Как и обычно. Это было уже предсказуемо. Только последнее время мы оба знали, что это игра-война, и я готов был поклясться, что она меня ждет и реагирует даже на звук моих шагов в коридоре. Нет. Не боится, а именно ждет. Предвкушает мое появление. Меня это всегда заводило до сумасшествия, но не сейчас. Не после того, как сиделка моей матери принесла мне кредитку и сказала, что Нари просила снять с нее крупную сумму и выслать на счет некоего Азата. Договорить она не успела, потому что я выхватил у нее карточку и заорал ей в лицо, чтоб не смела больше говорить с кем-либо в этом доме. Ее наняли сиделкой. Ни больше ни меньше. Пусть занимается своим делом, иначе в следующий раз я ее уволю, и она никогда не устроится ни в одно приличное место.

Сиделка так испугалась, что начала заикаться, а я пошел к Нари. Пока поднимался по лестнице, в голову всякая дрянь лезла, начиная с мыслей о том, что матери помогает, до навязчивых о любовниках. Моя ревность приобрела какие-то чудовищные формы и размеры. Она доводила меня до приступов дикой злости, от которых у меня чернело перед глазами. Я ревновал ее к каждому столбу. К охранникам, которых заставлял меняться каждые полчаса, к эфемерным мужикам, которые могли быть у нее в прошлом, к гребаному олигарху, к Гранту. Иногда мне казалось, что я двигаюсь мозгами на этой почве. Сейчас я думал только об этом проклятом Азате, которому она хотела перевести несколько тысяч долларов.

Распахнул дверь и посмотрел на нее исподлобья, на то, как стиснула руки в кулаки и смотрит на меня, тяжело дыша. Я прошел через всю комнату прямо к ней, приблизился вплотную и, достав из кармана кредитку, ткнул ей в лицо.

— Что это и для кого? Правду, поняла? Без игр твоих. Не зли меня.

* * *

Выдохнула, на секунду закрыв глаза, чтобы не разрыдаться от отчаяния. Вот же… дрянь. Лучше бы отказала в помощи, чем вот так, подло, сдавать меня Артему. И почему я решила, что несколько миловидных улыбок и деланно участливых вопросов могут быть показателем человечности? Ошиблась в очередной раз, Нарине. Снова и снова. Такая дура. В ситуации, когда моя ошибка стоит слишком дорого, доверилась такой же продажной твари, как все они здесь.

Он молчит, а я чувствую его тяжелое дыхание на своем лице.

— Это кредитная карточка. Знаешь, такими в банках пользуются? Можно вставить в банкомат и, набрав пин-код, разные операции совершать.

Распахнула глаза и вздрогнула от ярости, отразившейся на его лице.

* * *

— Я могу и сам узнать. Ты это понимаешь, да?

Взял ее лицо за скулы и повернул к себе. Малейший проблеск нежности исчезал, когда она намеренно выводила меня из себя. Не знаю, чего добивалась этим. То ли жестокости по отношению к себе, то ли просто заводила, словно ей это нравилось: узнавать, как далеко могу зайти.

Я сильнее сжал скулы и заставил смотреть себе в глаза.

— Знаешь, я смотрю на тебя и думаю — ты специально это делаешь? Тебя возбуждает, когда я в бешенстве? Или ты такая идиотка, что пробуешь границы моего терпения раз за разом?

* * *

И снова прикосновение — ожог, от которого зашипеть хочется и прикоснуться к лицу. Качаю медленно головой, глядя на то, как меняется его взгляд. В нем все больше отчуждения и злости… я не думала, что ее может быть больше. Пожала плечами, вжимаясь в стену за спиной.

— Я отвечаю на твои вопросы, только и всего, Капралов.

Пусть злится, пусть угрожает, пусть причинит боль. Он мог присвоить себе сотни побед над моим телом, но я не позволю ему одержать верх над моей душой.

— Ты же хочешь правду? Я ее тебе и говорю.

А в глазах его снова порывы синего ветра. Беснуются, кидаясь ошметками ярости, которой горит бездна его взгляда. Чего ты на самом деле хочешь, Артем? Правды или подтверждения твоих самых худших мыслей обо мне? О, как бы я хотела иметь возможность солгать тебе… Бросить в лицо, сколько мужчин у меня было без тебя. Вот только ты, сволочь такая, настолько собой заразил, что другим места не нашлось ни в моей жизни, ни в сердце.

* * *

Я усмехнулся и отпустил ее. Хочешь играть мы поиграем. Только тебе это вряд ли понравится. Мне уже нечего терять, а вот тебе есть. Тебе есть много чего еще терять, Нари… а мне остается потерять только тебя. Но тебя у меня нет. Так что мои руки развязаны.

— Второй вопрос был "для кого". Как думаешь, если я лично поеду к этому Азату, он скажет мне? Или, может, мне стоит сразу к Лусине за ответами или к Армине? К кому из них, а, Нари? Выбирай. Видишь, насколько я великодушен — я даю тебе право выбора.

Сунул кредитку в карман и посмотрел ей в глаза снова. Ожидаю реакции.

* * *

Отвела взгляд, собираясь с мыслями, стараясь унять ту дрожь, которая снова забиралась под кожу. Обхватила себя руками, впиваясь пальцами в плечи. Нарочно упоминает имена мамы и бабушки чтобы показать свою власть, свои возможности, то, что он может добраться даже до них в другой стране.

— Для моей матери, для кого еще, как думаешь? — огрызнуться, не глядя ему в глаза. Мне страшно. Страшно, потому что знаю, если сидела рассказала ему про деньги, то про ребенка, наверняка, тоже сказала.

— Она… сиделка твоя отказывалась помочь, и я про ребенка придумала.

* * *

Я почувствовал, как вдоль позвоночника зазмеились покалывания, как током, словно у зверя холка ощетинивается. И в горле тут же ком появился неглотаемый, свинцовый. Я схватил ее за затылок и дернул к себе.

— Какого ребенка?

* * *

Зашипела от резкой боли и вцепилась рукой в его руку, пытаясь ослабить захват. Его взгляд сузился, а там, на в глубине, на дне зрачков, те самые огненные искры вспыхивать начали, если не остудить — взовьются пламенем, и тогда сожгут обоих.

Процедила сквозь зубы, глядя ему прямо в глаза:

— Вымышленного. Я только что сказала тебе, Капралов. Деньги я матери отослать хотела, что непонятного? Болеет она сильно. Или ты думаешь, что меня в этой стране держит? Ностальгия?

Захват на затылке слегка ослабевает, но в глазах все то же неверие и ярость, и я продолжаю.

— Не веришь? Думаешь, зачем я комнату продавала? Чтобы мать вылечить. Или только ты у нас такой заботливый сын?

Вскинула голову, поморщившись от боли:

— Так у моей матери, благодаря твоим стараниям, нет больше сына, который так же бы заботился о ней.

* * *

Я на дне ее глаз страх увидел. Рябью. Едва заметной. Слишком много слов. Слишком много реакции и нервов на нечто вымышленное, на то, что не имеет значения.

А потом нож мне под ребро сунула и несколько раз прокрутила, сучка. У меня перед глазами опять почернело от ее слов, и я сам не понял, как впился в ее волосы на затылке и сильно потянул за них вверх, заставляя Нари встать на носочки.

— А у моей остался только я. Старшего сын твоей матери убил. — я его имя даже вслух произнести не мог, меня корежило от ненависти. Только плевком кровавым и ей в лицо, — Выстрелом в упор убил. Поняла?

* * *

Растянула губы в улыбку, стараясь скрыть боль. Он все равно не почувствует ее — скорее, будет наслаждаться ее отражением на моем лице. В горле костью вопрос застрял, куда он того Артема дел, который чувствовал меня лучше меня самого, которому не требовались слова, и он мог читать мои мысли и эмоции только по взгляду. Только почему-то испугалась, что ответит, что тот Артем не существовал на самом деле… что его придумала я сама.

Потому что сейчас я вот того Артема видела, который на суде на меня смотрел, в домике том проклятом, пока его полицейские арестовывали. Вот та же злость и ненависть в глазах. И у меня та же ненависть под кожей, ответной реакцией. Видишь, какая я отзывчивая, Артем? Взаимная до боли к тебе. Почти стопроцентно. Любые колебания в сторону ничтожны. Максимальные показатели. Осталось только разлюбить тебя окончательно. И когда-нибудь я это сделаю.

Шаг вперед, наступая на его ноги, а он даже бровью не повел, продолжает так же взглядом испепелять:

— Не смей наговаривать на него, сволочь. Артур не мог убить человека. Тем более, брата твоего.

Выпалила и тут же осеклась. В голове, будто наяву, крики его матери, требования вернуть сына. Обвинения. Сглотнула ком, застрявший в горле, и спросила онемевшими губами:

— Почему… почему она кричала, чтобы я вернула ей сына? Почему я?

* * *

Увидел улыбку на ее губах и, наверное, именно в этот момент я мог бы ее задушить. Впервые за все время, что она в моем доме, я испытал это желание снова. Сжать пальцами горло и не отпускать, пока не задохнется… как хотел до того, как нашел ее и привез сюда. Впечатал в стену и сдавил тонкую, нежную шею. Не хотел больше отказывать себе в этом удовольствии — видеть страх в ее глазах.

— Не мог значит? Неужели? Да что ты знаешь о своей семье, девочка? Любовь к родным не отменяет их преступлений. Думаешь, кто уехать меня заставил? Кто дом наш сжег? Я б его, мразь, еще тогда… но не смог, потому что брат твой. Потому что думал, ты уедешь со мной. Думал, ты не такая, как он и как отец твой, — я пальцы сжимал по мере того, как говорил, но в ее глазах не было ужаса… скорее, удивление и отчаянное неверие моим словам, — а потом… потом он брата моего убил. Вот почему она тебе это кричала — из-за тебя убил. Все из-за тебя. И отец мой повесился, и она теперь вот такая из-за тебя, — сдавил горло сильнее, — а когда я его пристрелил, как собаку… бешеную.

Ее глаза округлились, и она начала ртом воздух хватать, цепляться за мои руки.

— Он сам ко мне приехал. САМ. Мать твою. Он приехал меня убивать, потому что понял все о нас. Требовал снова тебя бросить и валить отсюда. У меня выбора не оставалось… Точнее, не так. Был выбор: или он, или я. Ясно? Или он, — сдавил так сильно, что она захрипела, — или я, — Смотрел на ее задыхающийся рот, на слезы в глазах, и знал, что они не от удушья, а от слов моих. Видел вместе с диким отчаяньем на дне расширенных зрачков. Прислонился лбом к ее лбу, тяжело дыша, вскрывая этот нарыв с безжалостностью психопата мазохиста, — А кого бы выбрала ты, мы уже оба знаем, Мышка.

И руки сами разжались. Нервно достал сигареты из кармана и сунул в рот дрожащими пальцами, глядя как она сползает по стене.

* * *

Нельзя лгать вот так… на надрыве. Лгать с этой жаждой убийства во взгляде, в пальцах, сжимающих горло все сильнее. А я не их чувствую, а ту самую проволоку с шипами, чувствую, как снова по тем же ранам вонзается в тело, и меня выкручивает от дикой боли. Глотаю открытым ртом воздух, пытаясь ладонью содрать с себя эту чертову петлю, продолжая смотреть на него, на руки его трясущиеся, на взгляд злой… но открытый. Ждет моей реакции. А я… мне сказать нечего. Да и что могут сказать трупы? Он сам понимает, что убил меня этими словами? Качаю головой из стороны в сторону, глядя на его ботинки, не поднимая глаз к его лицу. Не могу видеть его сейчас. Невыносимо. Сжала ладони в кулаки и выдавила из себя, продолжая рассматривать носки его обуви.

— Ложь… Я видела запись. Ты лжешь. Ты лжешь, будь ты проклят.

* * *

И я рассмеялся. Мне орать хотелось, а я просто хохотал, захлебываясь дымом и глядя на нее сверху вниз. Наклонился и поднял Нари с пола, сжимая под руками, снова впечатал в стену.

— Вот теперь по-настоящему больно, правда? Где болит? Под ребрами слева? А я с этим живу со дня смерти Антона, после похорон моего отца. С того дня, как мать узнавать меня перестала, — она висит на моих руках и в глаза не смотрит, дрожит вся и я вместе с ней. Тряхнул посильнее, заставляя на себя смотреть, — Что ты видела? То, что Грант твой прислал? То, что он для тебя вырезал? Если б в суд пришла в тот день, когда защита выступала, увидела б все кино целиком. Но тебя там не было. Не было, мать твою. Потому что тебе это было не интересно, ведь так?

Пальцами волосы с ее глаз убрал и взгляда отвести не могу. Только прочесть ничего не получается, словно стена там непробиваемая. Нари словно даже меня не видит. Сквозь мое лицо смотрит.

— Но ты меня приговорила, да? Я заведомо для тебя был виновен. Изначально. Потому что я чужой. Пока за паспортом для тебя ездил… — и снова смеюсь, меня колотит в лихорадке, и я не могу остановиться, — ты меня ментам сливала… Бляяядь, Нари, лучше б ты мне глотку перерезала тогда кухонным ножом или в сердце его вогнала… плевать, даже в спину, но не так. Не как с тварью.

Когда руки разжал, она пошатнулась, а я подхватил снова.

— И я уже проклят, Нари… Давно проклят.

Невольно щекой к ее холодной щеке прижался… гладкая, такая гладкая. Вряд ли прижмусь когда-нибудь снова. Кажется, эта история к концу подходит. Мы в финале. Хэппи энд не предвидится. Ни для кого.

— Так кому деньги посылала? Хоть раз правду мне скажи. Один единственный.

* * *

Съежилась на полу от смеха его страшного, с нотками горечи и злобы. Заледеневшими ладонями к ушам, чтобы закрыть, не слышать, как издевательски хохочет. Лучше бы ударил, лучше бы задушил сейчас, чем вот так медленно окунать в эту бездну. Все глубже и глубже… и мне не выбраться оттуда. Только пытаться не захлебнуться собственной болью, которую он своей оглушительной, беспощадной правдой обрушивает. Меня не было… не было всего одно заседание. Я плохо себя чувствовала и элементарно не смогла даже вызвать такси. Корчилась в своей съемной квартирке одна, схватившись за живот и страдая от тошноты. Тогда я списала все на переживания.

Впечатывает в стену, трясет за плечи, а у меня в горле комом крик, требование, чтобы сделал еще больнее… чтобы убил физически… что угодно, только не заставлял задыхаться его словами, обвинениями.

Непослушными губами повторяю за ним, поднимая глаза, захлебываясь той болью, что отражается в его взгляде… Ты ведь тоже до боли взаимный, правда, любимый?

— Паспорт?

Глотаю собственные слезы, вспоминая, как смотрела на его одинокий паспорт в папке и думала о том, что бросить решил. Поиграться и бросить… если бы их было два, как бы ты поступила, Нар? И я не знала… я не знала, дождалась бы его или предавала бы снова и снова. И омерзение к самой себе возвращается с утроенной силой. Омерзение, которого не было даже после его визитов все эти дни. Прижимается ко мне щекой, и я уже не понимаю, дрожит он или я… или мы оба. Только закрываю глаза, наслаждаясь этим прикосновением. Сколько их нам еще осталось, Тем? Сколько до того момента, когда ты снова уступишь своей ненависти, а я своей? Именно поэтому нельзя тебе знать… Что меняет эта правда сейчас? Она запоздала. Наша с тобой правда никогда не была кристально чистой, только с отвратительными прожилками ненависти и лжи.

— Матери… матери посылала.

Кулаками по его груди. Несильно. Чтобы отстранился, потому что эта его близость. Этот его запах выбивают почву из-под ног, мешают думать, мешают говорить. Напоминают, что я потеряла. Что могла бы иметь, если бы позволила ему оправдаться.

— Мой брат убил твоего брата… А ты убил моего брата… Ради тебя… ради любви к тебе я убила собственного отца.

Еще раз кулаками по груди, вымещая всю ту безысходность, которая сжимает сердце все сильнее.

— К чему эта твоя правда сейчас? Что она даст, Артем?

Мы оба сполна поплатились за содеянное. Только он так не считает, не верит, что я полную стоимость ошибок своих оплатила. В кредит на пять лет с бешеными процентами.

* * *

Перехватил ее руки, продолжая в глаза смотреть и отравляться ядом снова, потому что она мне лжет. Я это кожей чувствую. Лжет, сука такая. Снова.

— Хочешь сказать, мы квиты? Возможно. Скорей всего, да. Но я это потом решу. Позже. Когда всю правду сам узнаю.

И ударом кулаков у ее головы, глядя в проклятые черные омуты. Погружаясь в них глубже и глубже.

— Потому что лжешь, сука. Ты мне лжешь. Кто там? Любовник твой? Отвечай, — еще один удар у ее лица, и хрустят костяшки пальцев, — Ребенок чужой? Что ты от меня прячешь? Чего боишься, мать твою? По хер. Молчи. Я сам узнаю.

Развернулся и пошел к двери.

* * *

Не понимает слов моих… в них он видит все ту же войну. Только как он не понимает, что не будет в ней победителей никогда? Кусаю губы, чтобы не рассмеяться. Чтобы правду всю не выплеснуть ему в лицо. Ты же не выдержишь ее, Артем. Правды этой. Хотя почему я решила, что для тебя это значило бы столько, сколько и для меня? И едкий страх, что, если узнает об Артуре, заберет у меня ребенка. Столько ненависти в нем ко мне… что и полюбить его не сможет. Даже пытаться не станет.

Говорит о любовниках, а мне в него впиться ногтями хочется, раздирая до крови это идеальное лицо, искаженное злобой. Спросить, неужели не видит, насколько я его? Не понимает, что не смогла бы… не позволила бы никогда ни другим, ни себе.

Когда к двери пошел, не выдержала, бросилась за ним и обхватила руками сзади. Меня продолжает трясти от самого настоящего ужаса. Шепчу или кричу — сама не понимаю. Не слышу голоса своего, слов. Чувствую их только. Оно, каждое, дикой агонией в груди отдаются.

— Пожалуйста, не трогай, Артем. Богом заклинаю. Всем святым, не тронь их. Умоляю. Хочешь на колени стану, в ногах у тебя валяться буду? Не езди туда. Оставь их. Пожалууйстаааа.

* * *

Руками обхватила, а меня бить крупной дрожью начинает. С такой силой, что я челюсти сжимаю до хруста. Впервые прикоснулась ко мне сама… Сердце ее мне в спину бешено колотится. Раньше я б за это сдохнуть мог, а сейчас только осознание нервы полосует. Опять ради них… Ради своих. Ни разу не ради меня.

Повел плечами, сбрасывая ее руки, оттолкнул от себя с такой силой, что она упала на спину, тут же пытаясь встать, чтоб удержать меня.

— Если бы видела, как твой брат пушку на меня наставил, так же к нему бросилась бы умолять, а, Нари? Или сама б на курок нажала?

Распахнул дверь и с яростью захлопнул, повернул ключ в замке и медленно спустился по лестнице. Она все еще кричала там, но я ее не слышал. Я больше не хотел ее слышать. Я хотел все узнать сам.

* * *

— Не умоляла бы. Ни за что. Встала бы перед тобой, слышишь, Капралов? Встала бы, черт тебя побери…

Ему плевать. Он задал вопрос, но не хочет слышать моего ответа, потому что сам все решил когда-то за меня.

Если бы ты тогда предоставил мне выбор… если бы рассказал все это… И я замолкаю, понимая, что не знаю, как поступила бы.

Бьюсь в истерике, колотя кулаками по двери, захлебываясь слезами.

Поговорила бы… я бы поговорила с ним. Потому что не могла без него тогда. А в нашей с ним истории это было бы гораздо больше того, что мы имеем сейчас.

Ему же сейчас мало просто унизить меня. Мало держать возле себя в заточении и трахать, как самую обыкновенную шлюху. Он хочет лишить меня всего.

Бросилась к окну и распахнула его настежь, чтобы увидеть, как его машина останавливается у ворот, и он дает каки� то указания охранникам насчет меня. Я это знаю, потому что вижу, как они поворачиваются в мою сторону и пристально смотрят на меня.

Автомобиль сорвался с места и исчез за воротами, и я сорвалась тоже. Вниз кинулась из окна, упав прямиком в кусты роз. Не замечая ни ободранных коленей, ни боли от впивающихся во все тело шипов, побежала к воротам, чтобы поймать взглядом лишь клубы пыли, забивающиеся в ноздри, в рот, в легкие.