Глава 29 Лесь. Убедительная причина потерпеть

Может, этот легавый ничего такого в виду не имел? Ну в самом деле. Станет ли целый майор мараться, фабрикуя дело против какого-то Неймана. Из-за какой-то выручки, по меркам серьезных людей совершенно грошовой. Да майор такими делами вертит, что для него эти деньги — тьфу. Пыль. Не будет он ради такой ерунды напрягаться. А что в мастерскую лично приперся… так может, живет он неподалеку. Или гулять любит после работы, моцион совершает. Для здоровья.

Да. Точно. Не станет заместитель начальника на дебильные мелочи размениваться. Чем дольше Яська сидела, закрывшись в своем кабинете, тем четче и тверже Лесь постигал эту очевидную мысль.

Майор просто зашел попугать, надавить на психику. А он, Лесь, сразу прогнулся. Повелся на дешевые понты, навоображал себе всякого. И устроил скандал.

Ну вот зачем он накричал на Яську?

То есть… понятно, почему кричал. Потому что Яська, положив на весы его, Леся, судьбу, и судьбу какой-то Масальской, выбрала не Леся. Это было несправедливо.

А может, и справедливо. Может, с ним действительно что-то не так, крепко не так, поэтому все выбирают не Леся. Хоть плачь, хоть смейся, хоть наизнанку вывернись. Всегда кто-то другой важнее, чем он, глупый Лесь Нейман. Который даже не понимает, что сделал не так.

Хотя почему не понимает? Отлично он все понимает. Орать надо меньше. И психовать. И руки распускать — подрался с отцом на глазах у Яськи, это додуматься нужно было!

Идиот. Тупоголовый психический идиот.

Лесь, до боли прикусив палец, поглядел на часы. Яська сидела в кабинете… уже сколько? Сорок минут? Сорок пять?

Он ведь не хотел обижать Яську. Действительно не хотел. Просто завелся, а Яська как будто не слышала, как будто не понимала, а Лесю нужно было, чтобы услышала. Чтобы поняла. Чтобы сказала, что он важнее какой-то там гребаной Масальской. У которой, конечно, завод, и лимузин, и деньги. Но Лесь ведь… черт… Лесь любит Яську! Это важнее, чем лимузин и завод!

Но кричать все же не следовало.

Это ведь он начал ссору. Хотел просто поговорить, объяснить — а вместо этого… Идиот! Мгновенная вспышка ярости огнем прокатилась по венам, челюсти сжались, мышцы напряглись. Коротко размахнувшись, Лесь врезал кулаком в стену — потому что больше бить было некого. И замер, тяжело дыша, сжимая и разжимая ушибленные пальцы.

Черт. Он же совсем как отец.

Оказывается, для этого даже пить не нужно.

Если Яська решит его бросить, то правильно сделает. Лесь же отца бросил. Сбежал в Солтыцк и даже адреса не оставил. Если…

По лестнице застучали шаги, и Лесь вздрогнул. Посмотрел на разбитую руку. Спрятал ее за спину. Убрал в карман. Снова спрятал за спину. Лизнул пылающие болью костяшки, зачем-то обтер их о джинсы, словно хотел стереть красноту, и воровато покосился на стену, проверяя, не осталось ли вмятины. В новенькой, мать твою, штукатурке.

Чуть свежий ремонт не испортил. Ну идиот же! Тупой идиот!

— Я кипяток подогрею, — Збышек, подтолкнув Яську в комнату, у нее за спиной выразительно округлил глаза. И вышел в кухню, оставляя Леся и Яську наедине.

Он явно что-то имел в виду. Это был намек. Определенно намек.

— Я… Э-э-э… — Лесь нервно облизал губы, не зная, что нужно говорить в такой ситуации. Извини, я идиот? Ну, это без слов очевидно. Прости, я больше не буду? Детский сад, а не объяснения.

— Извини, — Яська, потупившись, шагнула вперед и неуверенным, осторожным движением взяла Леся за руку. Ту самую. Ушибленную. Боль ударила электрическим разрядом, Лесь шумно вздохнул, но тут же стиснул зубы. Потому что боль — это просто боль. А Яська — это Яська. Прямо сейчас он готов был сесть жопой на протопленную печь — только бы Яська не отпускала руку.

— Да ладно, чего там, — голос почему-то осип, Лесь попытался его выровнять — но дал петуха, нелепого и позорного. — Я… кхм… я… ну… погорячился. Ты тоже меня извини.

Он сжал ноющую руку, потянул Яську к себе и обнял, прижал крепко-крепко, всем телом ощущая ее близость. Погладил по плечам, по спине, поцеловал в макушку. Яська стояла, упершись лбом Лесю в плечо, и сопела, как обиженный, но уже забывающий обиду ребенок. Лесь снова поцеловал ее в макушку, коснулся пальцами подбородка, заставляя поднять голову — и поцеловал в лоб. В переносицу. В кончик носа.

— Мир? — шепотом спросил он, на мгновение остановившись.

— Мир, — точно так же, шепотом ответила Яська. И сама потянулась навстречу, прижалась губами к губам. Поцелуй был медленным и тягучим, как июньский мед, от него кружилась голова, а мысли рассыпались золотой пылью. Краем уха Лесь слышал, как мимо прошел Збышек, как забулькала в чашки вода.

Мигнул и включился телевизор, залив синим светом комнату, щелкнул, глотая кассету, видик. Скрипнул под тяжестью тела диван.

— Мы кино будем смотреть? — не выдержал наконец Збышек, и Лесь, вздохнув, отстранился.

— План был такой.

Он устроился рядом с Яськой на диване, потянулся к столу и взял чашку. Пить не хотелось, но руки нужно было чем-то занять, мозги тоже, и Лесь сосредоточился на ощущении горячей тяжести в ладонях, на терпком вкусе дешевого чая. Яська пристроилась рядом, прижалась плечом, и от этого плеча расходилось тепло, растекалось мягкими волнами. Лесь тоже сдвинулся, коснулся Яськи бедром. Теперь точек соприкосновения было две, и в голове почему-то возникла картинка из учебника физики, та, что с магнитными полями: невидимые, но все-таки существующие связи, неумолимо притягивающие два объекта друг к другу.

Опустив руку, Лесь словно бы невзначай уронил ладонь Яське на колено. Смысла в этом притворстве не было никакого, они давно прошли стадию якобы-случайных-убийственно-прицельных прикосновений. Но сейчас, после недавней вспышки, заявлять свои права на Яську почему-то казалось неправильным. Поэтому Лесь проползал в ее личное пространство мягко и осторожно. Как кот на кухню. Просто прикоснуться рукой. Просто погладить. Просто скользнуть пальцами выше, туда, где начинается юбка, а кожа становится такой шелковой, такой горячей и отзывчивой. Внимательно глядя в телевизор, Лесь кончиками пальцев ласкал эту гладкую кожу, выписывал на внутренней поверхности бедра завитки и круги. Яська, тоже не сводя взгляда с экрана, чуть сдвинула ногу, открывая Лесю путь. Туда, где кожа еще горячее. Туда, где прикосновения еще жарче.

Лесь не сразу принял приглашение. Какое-то время он ласкал тот невинный участок, который лишь предваряет движение вверх, обещает удовольствие, но не дарит его. Скосив глаза, Лесь украдкой наблюдал, как меняется Яськино лицо: вот смягчилась линия бровей, вот опустились веки. Вот губы приоткрылись, обнажая белоснежную кромку зубов. К этим зубам немедленно захотелось прикоснуться языком, провести по жесткому острому краю.

Но в руках была гребаная чашка, а в чашке — гребаный чай. Уже едва теплый. Мысленно выматерившись, Лесь наклонился к столу, для чего пришлось сдвинуть вторую руку, вытащив ее из-под юбки, и Яська разочарованно вздохнула. На мгновение мелькнула болезненно соблазнительная мысль просто швырнуть чашку в стену, но Лесь не настолько еще берега попутал — а потому дисциплинированно опустил ее на блюдце. И тут же получил в руки вторую чашку — Яськину.

Если это не приглашение, то что же тогда приглашение?

Торопливо отпихнув чертову посуду, Лесь наконец-то развернулся и сделал то, что хотел: поцеловал Яську. Скользнул языком по верхней губе, ощутив привкус терпкой сладости чая, мягко прихватил нижнюю, лизнул все-таки кромку зубов. Яська, опустив веки, обмякла, покорно приоткрыв рот, словно позволяла изучать себя, пробовать на вкус, как дорогое мороженое.

Эта мысль зацепила другую, о том, что еще можно лизать, и как это должно быть, и для него, и для Яськи. Как это может быть. Может на самом деле. Тело отозвалось мгновенно, полунапряженный член вздрогнул и выпрямился, упершись в мягкий хлопок трусов. Хрипло выдохнув, Лесь обхватил Яську ладонью за челюсть и развернул к себе. Этот поцелуй получился совсем другим — голодным, жестким, почти злым. Лесь не хотел быть грубым, просто так вышло, но Яська вроде бы не обиделась, даже наоборот — застонала, вцепилась пальцами в его волосы, притягивая к себе поближе. Краем глаза Лесь видел, как сзади Яську целует Збышек, уже сжимая через ткань платья ее грудь. Одной рукой — и Лесь мог бы поспорить на все свое небогатое имущество, что знает, чем занята вторая. Расстегивает гребаные пуговички на вороте. Ну кто, блядь, придумал на платья пуговицы пришивать? Почему не резинка? Не молния хотя бы, для чего, сука, молнию изобрели? Чтобы сапоги застегивать?

Люди — дебилы.

Збышек наконец-то справился с пуговками, лиф ослаб, и Лесь тут же потащил его вниз, освобождая грудь. Его до сих пор завораживало это зрелище — как из-под ткани проступают молочно-белые полусферы, увенчанные бледными бутонами сосков. Как в кино, только не в кино, а на самом деле, такие теплые, такие мягкие, такие шелковистые. Можно дотронуться, провести пальцами, коснуться губами, почувствовать в ладони упругую тяжесть.

Господи. Это охуенно.

Лесь целовал, прикусывал, ласкал и снова целовал. Теперь он уже не терялся, не замирал от страха накосорезить, не так прикоснуться, не туда нажать. Разочаровать Яську. Все испортить. Теперь Лесь научился, он уверенно следовал по невидимой карте, прикасаясь ровно там, где тело Яськи отзывалось живо и ярко, и каждый ее вздох, каждый стон ссыпался по позвоночнику горячими искрами.

Збышек, не переставая целовать Яську, уже снимал с нее платье. Как ему это удавалось, Лесь не понимал — сам он в гребаных женских тряпках путался, как окунь в сетях. Но Збышек ухитрялся там поддеть, здесь потянуть, тут приподнять, и вскоре платье отправилось в короткий полет, приземлившись где-то за спинкой дивана. Яська, ухватив Леся за футболку, дернула, и он покорно вскинул руки, позволяя раздеть себя. Ворот чувствительно проехался по губам, дернул за нос и чуть не оторвал левое ухо, но прямо сейчас Лесю было плевать — даже если Яська попытается оторвать ему голову.

Наверное, именно так чувствуют себя самцы богомолов.

И их можно понять.

Збышек склонился над Яськой, втянул в рот розовый припухший сосок, и Лесь деликатно отступил, вернулся к поцелуям, горячим и жадным. Его рука скользнула вверх по бедру, коснулась кожи у самой кромки трусиков. Это было пока что не то самое, но уже почти, почти оно! Дрожащими пальцами он погладил скользкую атласную ткань. И то, что под ней. Яська застонала, и Лесь надавил чуть сильнее, двинул ладонью вверх-вниз. Он старался делать так же, как делал Збышек — не так, как делают в порнушке, в порнушке фигня, это просто кино! Збышек совершенно однозначно довел эту мысль до Леся, безжалостно разрушив все иллюзии, но хрен с ними, с иллюзиями. Лучше остаться без иллюзий, чем облажаться в постели. Поэтому Лесь не изображал активный массаж, не пытался теребить, или похлопывать, или прочую декоративную ерунду. Он просто двигал пальцами — вперед и назад… вперед и назад… Яська тяжело дышала ему в рот, трусы у нее стали мокрыми — потому что Яська потекла, из-за него, из-за Леся потекла! Собственный член упирался в молнию джинсов так сильно, что было почти больно, но Лесь старался об этом не думать. Поддев пальцами резинку, он потянул крохотный клочок ткани вниз и забрался наконец рукой… О боже. Прямо туда. Господи. Он действительно прикасался к… Он прикасался… И Яське это нравилось. Она вскрикивала, цепляясь то за Леся, то за Збышека, и вскидывала бедра навстречу пальцам: вверх-вниз. Вверх-вниз. Кажется, Лесь правильно нащупал то, что должен был нащупать, это и в самом деле был клитор, не так уж и сложно найти. А если спуститься вниз… вот сюда… то это вход в… Лесь застонал, прижался к Яське всем телом, толкнулся членом в бедро. Вот это отверстие, такое узкое, такое мокрое.

Боже.

О Боже.

Но Яська хныкнула, потянула его руку вверх, направляя туда, куда хотела. И Лесь, сжав зубы, послушался. Он снова скользнул пальцами между горячими мягкими складками, нащупывая не такой уж и маленький бугорок.

Интересно, у женщин бывает эрекция? Не такая, как у мужчин, конечно, но что-то вроде того. Вроде бы сначала тут, между ног, все было немного по-другому. А оргазм? Как понять, что уже оргазм? Нужно спросить, или женщина сама скажет, или что вообще?

Яська вдруг глухо вскрикнула, выгнулась и стиснула бедра. Рука Леся внезапно оказалась в капкане, и этот капкан пульсировал, словно живое сердце, а потом Яська застонала и обмякла.

Ага. Ну, с оргазмом, кажется, разобрались. Можно не спрашивать.

Яська потянулась к нему с поцелуем, и Лесь, вжикнув молнией на ширинке, сдернул наконец-то джинсы. Прикосновение воздуха к возбужденному члену показалось обжигающе-холодным, а прикосновение кожи — обжигающе горячим. Прижавшись к Яськиному бедру, Лесь пару раз двинул рукой — вверх-вниз, вверх-вниз, его пальцы все еще были скользкими, были липкими, потому что это была влага Яськи, Яська кончила, прямо сейчас, кончила, когда Лесь ласкал ее… Мысль взорвалась в голове белым слепящим светом, и Лесь, застонав через стиснутые зубы, тоже кончил, забрызгав и руку, и диван, и Яську. Где-то далеко, в беззвездной космической пустоте, охнул Збышек.

Это и есть примирение после ссоры?

Ну охуеть теперь.

Нужно почаще ссориться.