27

Михаил

Такого полного, абсолютного и ошеломляющего шока я не испытывал никогда в жизни. В груди сначала всё сжимается так, что я не могу вдохнуть. А потом резко взрывается… Боль. Страх. Злость. Ощущение невозможности. И - радость.

Буйная, шальная, с ноткой безумия.

- Маша! - вопит Брусникина.

И я срываюсь с места вслед за ней.

Мы залетаем в гостиную. И наблюдаем такую картину: Маша с Тотошкой сидят на полу в обнимку, а рядом порушенная пирамида из стульев, диванных подушек, коробок и других подручных средств.

- Маша, ты что творишь? - с облегчением выдыхает Брусникина.

Видимо, ее воображение уже успело нарисовать что-то более разрушительное и страшное.

- Оно само упало.

- А зачем ты…. А!

Брусникина машет рукой. И обессиленно опускается на диван.

- А зачем вы кричите!

- Мы…

- Зачем ругаетесь?

- Мы больше не будем, - оправдывается Брусникина.

А я просто стою с открытым ртом и смотрю на свою дочь.

Круглое личико. Кукольное, миленькое. Но, в то же время, есть в нем что-то неуловимо хулиганское… Как у меня. Голубые глаза. Круглые. Два. Как у меня. Только у меня серые. Нос.… забавная кнопка. Как у меня. Только у меня шнобель.

Но, главное - волосы! Рыжие. И неважно, что оттенок другой. У Маши больше в золото, а у меня в ржавчину. Я в детстве тоже был золотой мальчик…

Ловлю взгляд Брусникиной. Она не сказала: “да”, когда я спросил про Машу. Просто убежала.

Да что тут говорить! Все ясно.

Всем вокруг все было ясно с первого взгляда! Даже Кира сразу поняла. И только я тупил…

- А ты будешь? - Маша дергает меня за штанину.

- Что? - отмираю я.

- Ругаться.

- Не буду.

Хотя очень хочется! Не просто ругаться - положить Брусникину поперек коленей и отшлепать. Ремнем! До красных полос!

И это ещё очень мягкое наказание за такое вопиющее.… возмутительное… абсолютно безнравственное поведение!

Брусникина! Ты совсем охренела?

Гордая упрямая зараза.… Как она могла не сказать мне?

Я опускаюсь на колени рядом с Машей. Тяну ее к себе. Обнимаю. Она брыкается:

- Пусти!

И вырывается, убегая за сорвавшимся с места Тотошкой.

- Михей, пожалуйста, не пугай ее.

- Я что, такой страшный?

- Она ребёнок! Ей нельзя вот так просто сообщить…

- А мне? Мне….

Я задыхаюсь от возмущения. Не нахожу слов.

Брусникина не сводит взгляда с Маши. И все время тревожно оборачивается на меня. Как наседка, которая боится за своего цыпленка. Тоже мне, нашла страшного ястреба!

- Когда ты собиралась мне сказать?!

- Тс-с-с-с! Не кричи.

Она прикладывает палец к губам.

И, если бы это была ее просьба, - я бы тут орал бешеным вепрем. Но я не хочу пугать Машеньку.… Дочку. Мою дочь.

Капец…. У меня в голове шарики цепляются за ролики и буксуют, проворачиваясь со скрипом и скрежетом.

- Я есть хочу! - подбегает к нам Машенька. - И Тотошка хочет.

- Новый год скоро.… - вспоминает Брусникина.

- Давайте садиться за стол, - командую я.

* * *

Пожалуй, это самое странное застолье в моей жизни.

Ну конечно! Я раньше никогда не сидел за одним столом с дочерью. Я вообще не знал, что у меня есть дочь!

А ей уже пять лет. И за все это время Брусникина не нашла момента, чтобы сообщить мне.… И сейчас молчит.

Я тоже очень немногословен. Потому что приличных слов у меня нет.

Анюта смотрит на бутылку шампанского. Я открываю его с глухим хлопком. Наливаю ей, себе. Поднимаю бокал.

- За старый год! - быстро произносит она.

- За потрясающие новости, - бурчу я.

Наливаю Маше сок. Она перекладывает в свою тарелку снеговиков из крабового салата и начинает разыгрывать с ними сценки.

- Маш, ты же есть хотела!

- Угу.

- А чего не ешь?

- Они же живые!

- Ну тогда возьми курочку.

Курочка из Машиных ручек плавно и совершенно нечаянно выскальзывает на пол. Радостный Тотошка хватает ее и тащит в прихожую, чтобы удобно разделаться с добычей на коврике. Мы все втроем бежим за ним.

- Ему нельзя! У него будет понос! - объясняет Брусникина.

И пытается отобрать куриную ногу размером с самого щенка. Но Тотошка из милого пупсика мгновенно превращается в злобного волкодава и рычит на нее, не выпуская добычу из пасти.

- Он ругается! - радуется Маша. - Как вы.

Да уж.…

Я забираю у пса куриную ногу. Насыпаю ему корм для щенков. Он смотрит на меня в полном недоумении. Мол, как так? Нормальную еду забрали и даете какую-то ботву?

В итоге Маша затаскивает Тотошку на диван. Я вижу, как Брусникина хочет возразить против этого, но одергивает себя. Через пару минут золотистая взъерошенная головка моей дочери опускается на диванную подушку. А ещё через минуту они с Тотошкой мирно сопят в четыре дырочки.

- Ладно, - начинаю я. И вижу, как Анюта съеживается. - Я понимаю. Вышло какое-то недоразумение. Но это все - между нами! А ребёнок…. Ребёнок.… Как ты могла не сказать мне?

- Зачем? - тихо, но внятно шипит Брусникина. - Чтобы ты дал мне денег на аборт?

Стерва!

- Ты.… Ты… Иногда мне очень хочется тебя придушить!

- А мне очень хочется расцарапать тебе лицо!

- Аборт? Я когда-нибудь говорил про аборт?

- Ты говорил, что не хочешь детей!

- Одно дело не хотеть детей. И.… Я хотел! Просто позже.

- Конечно. А у меня все так не вовремя!

- Замолчи! Дай мне сказать! Одно дело не торопиться с детьми… И совсем другое - избавиться…. Я бы ни за что! Никогда!

- Конечно. Сейчас можно и в белом пальто порисоваться…

- Вы опять! - раздается детский голосок.

Блин! Маша проснулась. А мы,оказывается, снова начали орать…

- Прости.…

- Вы так сердито ругаетесь…. Как будто бы муж и жена!

Капец….

Если бы Брусникина была моей женой, я бы её вообще.… на колени на горох поставил! В угол! Голую!

Так, это уже из какой-то другой сказки…

- Маш, сейчас будет Новый год, - произносит Анюта. - Хочешь его встретить?

- А как? - вскидывается Машенька.

- Бери бокал с соком. И загадывай желание. Чего бы ты хотела в новом году?

- Собака у меня уже есть…

- А больше ничего не хочешь? - спрашиваю я.

- Пусть папа приедет.