Часть двадцать девятая. Эмма

Влад ушел, и в квартире, несмотря на теплый летний вечер, вдруг стало холодно и неуютно.

Я поняла внезапно, что испытываю… разочарование. Не столько в нем, сколько в себе самой. Ведь дала же себе установку — наши отношения должны приносить только удовольствие и ничего больше, а это само по себе предполагало, что мы друг другу ничего не должны, и вот теперь… оказалось, что очень легко привыкнуть к человеку, проведя с ним всего несколько дней. К его постоянному присутствию, его прикосновениям и голосу. Я даже не могла предположить, что начну скучать по этому мужчине, едва только он выйдет за дверь.

Но на этом акцентироваться сейчас не стоило — тем самым только сделаю хуже себе же самой. Поведя плечами, словно стряхивая тем самым с себя ненужные эмоции, я повернулась к столу, на котором до сих пор стояли бокалы из-под вина и одинокий кусочек сала обиженно сжался на тарелке.

Я не удержалась от того, чтобы презрительно поморщиться. Для меня не было, конечно, сюрпризом, что мать употребляет алкоголь, но в прежние времена это были исключительно дорогие и качественные напитки, а теперь… Устало усмехнувшись, я покачала головой — мое дешевое столовое вино, которое использовала в основном в готовке, старое сало, которым мать ничуть не погнушалась закусить, и запах Императриче, что и сейчас еще неуловимой дымкой витал в воздухе — все это говорило о ее падении ниже некуда, которое она старательно пыталась замаскировать люксовыми духами и хорошим маникюром.

По спине неожиданно поползла дрожь. Я была уверена, что мать появилась не просто так. И ей наверняка нужны деньги — скорее всего, на алкоголь. А значит, она от меня не отстанет, я слишком хорошо ее знала, чтобы наивно надеяться избавиться от нее окончательно. Тем более сейчас, когда она узнала о Владе и, видимо, решила, что теперь с меня есть чего поиметь.

— Мам?

Незаметно для меня Алиса вошла в кухню и я вздрогнула. Быстро собравшись, улыбнулась дочери и спросила:

— Лис, ты чего-то хочешь? Молока, чаю?

Во время прогулки мы заглянули в магазин, потому что дома было шаром покати, а то, что не убило время — охотно доела моя мать. О внезапном чудесном воскрешении бабушки мы с Алисой пока не говорили, но я понимала, что дочь рано или поздно начнет задавать вопросы. И, похоже, этот момент настал.

— Чаю, — кивнула Лиса, присаживаясь за стол и так по-взрослому сложив перед собой руки в замок. — А почему вы с бабушкой поссорились?

Я вздохнула, пытаясь собраться с мыслями для объяснения, но раньше, чем сказала что-либо, Алиса неожиданно добавила:

— Знаешь, от нее плохо пахло.

Не удержавшись, я издала нервный смешок:

— Так про «Императриче» еще никто не говорил.

— Да нееет, — поморщилась дочь. — Дыхание странное. Как будто она рот спиртом с огурцами прополоскала.

Я чуть не села прямо на пол. Ну не опустилась же мать до такой степени, чтобы пить огуречный лосьон?

— Нууу… — протянула я. — Возможно, она принимает какие-то лекарства.

Да уж, лекарства! Любому алкоголику спиртное это и лекарство, и угощение, и мать родная, и весь мир. И больше ничего и не нужно. Кроме денег на это самое «лекарство».

— Так почему вы поссорились? — напомнила снова Алиса о своем вопросе.

Я разлила чай по чашкам и, сев напротив на нее, внимательно посмотрела на дочь. Ей было всего восемь лет, но она слишком хорошо умела распознавать ложь. И в этот момент я поняла, что не стану ей врать. Скажу все так, как было, смягчая, конечно, некоторые детали.

Откинувшись на спинку стула и вертя в руках чайную ложечку, я начала:

— Мамы бывают разные, Лис. Есть те, которые все сделают ради своего ребенка….

— Как ты, — кивнула уверенно дочь.

Я сглотнула резко вставший в горле ком и кивнула в ответ:

— Как я. И хорошо, что ты это знаешь.

Мы обменялись молчаливыми взглядами и я, чуть помедлив, продолжила:

— А бывают другие мамы. Они рожают ребенка, чтобы использовать его в своих целях. Они считают, что можно навязать своему ребенку ту жизнь, какую они хотят, чтобы он прошел. Они думают, что если они произвели свое дитя на свет — сын или дочь за одно это им должны и обязаны всю свою жизнь. И когда что-то идет не по их плану, они… готовы отречься от своих детей.

— Как бабушка, — тихо добавила Алиса.

Я снова кивнула.

— Когда у меня внутри появилась ты, ей это не понравилось. Она распланировала для меня совсем другую жизнь и ранние внуки туда совсем не вписывались.

— И тогда вы поссорились?

— Не совсем. Она сказала, что у нее больше нет дочери. И я тоже от нее отказалась, как от матери. Поэтому и сказала тебе, что бабушка умерла. Так бывает, Лис. Человек жив и здоров, но для тебя его больше не существует. И, к сожалению, порой это к лучшему. Мы не должны потакать чужим прихотям и проживать чужую жизнь только потому, что нам это диктуют наши близкие. Потому что в этот момент они думают не о нас, а только о себе самих.

— И вы не помиритесь?

Я всмотрелась в лицо дочери — там не было сожаления по поводу того, что бабушка не появится в ее жизни. Просто сдержанный интерес.

— Мы посмотрим на ее поведение, — улыбнулась я. — И если она этого заслужит, то дадим ей шанс.

Дочь улыбнулась мне в ответ и от души сразу отлегло. Главное, о чем я всегда думала — это чтобы Лиса не страдала от отсутствия чего-либо. И кого-либо. Или — наоборот, от присутствия. И если мать покажет, что действительно хочет общаться с внучкой, а Алиса к ней потянется… что ж, я, быть может, и правда дам ей шанс. И, напротив, сделаю все, чтобы не подпустить ее и близко, если та сотворит что-то, что может навредить Алисе.

Как оказалось на следующий же день — с моей матерью был возможен только второй вариант.