Часть сороковая. Владислав

Чтобы я хоть раз еще выпил столько!

Сев на постели, я потряс головой и даже фыркнул. Дико хотелось минералки. То, что произошло вчера, и наша с Васнецовым попойка, сыграли против меня. Наверно, сейчас Эмма даже слушать меня не захочет.

Я все же выполз из постели и направился туда, где совсем недавно слышались голоса.

Эмма обнаружилась возле раковины, где она мыла посуду. Лиса с Ромой нашлись в саду. Это я понял, когда взглянул в окно.

— Доброе утро, — хрипло сказал, прикрывая глаза.

Эмма быстро обернулась и нахмурилась.

— Можно сказать, что утро. Кофе будешь?

— Сначала зубы почищу.

Схватив тюбик пасты и кружку, я вышел из дома. Набрал полный рот воды, выплюнул. Выдавил на палец пасту и буквально втер ее в десны. Снова прополоскал рот.

Кивнув Роме и Алисе, которые о чем- то говорили чуть поодаль, я развернулся и пошел обратно в дом.

Эмма нашлась на кухне, где готовила что-то вроде омлета. От одного вида еды меня замутило, но это состояние вскоре исчезло, когда Эмма обернулась ко мне и, окинув быстрым взглядом, поинтересовалась:

— Так все же будешь кофе?

— Буду, — буркнул я в ответ и, не в силах больше сдерживаться, подошел к ней со спины и положил ладони на хрупкие плечи.

— И еще кое-что буду…

— Что именно? — спросила она приглушенно.

Тебя буду — захотелось сказать мне в ответ, но я сдержался.

— Буду просить прощения.

Эмма застыла. Замерла, превратившись в изваяние. Напряглась так, что стала похожа на каменную статую.

— Хочу извиниться за то, что ты натерпелась по моей вине. И хочу, чтобы ты знала — я тебя люблю. И сделаю все, чтобы вы с Алисой были счастливы.

Она молчала, а я стоял, обнимая Эмму со спины, и не знал, что еще мне стоит присовокупить к уже сказанному. Клясться в вечной любви и божиться, что она никогда больше не будет испытывать того, чему причиной я стал? Я вполне мог это сделать, но разве важным было именно обещание? Я предпочитал доказать все делами, а не растекаться словесами по древу.

— Знаешь, Крамольский… а я ведь вполне научилась без тебя жить, — усмехнулась Эмма и вдруг повернулась ко мне.

На красивом лице была горькая усмешка, но так же я видел печать усталости. Все то, что мне так хотелось стереть навсегда и больше никогда не видеть.

— Научилась тогда, когда поняла, что беременна Алисой… Научилась и сейчас.

Я опустил взгляд, понимая, к чему именно она ведет. От ворот поворот тебе, Крамольский. Вот, что это означало. Но потом Эмма продолжила:

— Я научилась без тебя жить, но как только ты появился в моей жизни, я поняла, что это не так.

Она опустила голову, волосы упали на лицо. Я не удержался и, протянув руку, завел рыжую прядку за ухо Эммы.

— И что именно ты поняла? — спросил хрипловатым от волнения голосом.

— Я поняла… поняла, что без тебя мне сложнее, чем с тобой.

Она снова посмотрела на меня. Таким искренним чистым взглядом, что я даже не сомневался — в нем есть то, что так важно всегда и всюду — настоящее откровение. То, что должно цениться дороже всех богатств мира. Истинные чувства, которые не скроешь ничем, как ни старайся.

— И я тоже люблю тебя, Влад. И сейчас, кажется, гораздо сильнее, чем еще пару минут назад.

Я не выдержал — запрокинул голову и с облегчением рассмеялся. В моих руках было не только мое счастье. В них находилась женщина, дороже которой у меня не было и быть не могло. Мать моего ребенка. Моя Эмма.

— Я все решил с прессой… они больше нас не побеспокоят, — заверил ее, прижимая к себе крепче.

Эмма приникла ко мне и разом словно бы расслабилась. Улыбнулась, и эту улыбку я скорее почувствовал, чем увидел.

— Даже если бы не решил, мы бы это пережили, — пробормотала она, обнимая меня в ответ.

— Уверен в этом, — заверил я ее. — Но знай, если вдруг такое снова случится, я сумею защитить нас. Нашу семью.

Она отстранилась и, взглянув в мое лицо, спросила:

— Семью? Это можно считать предложением?

На лице — хитрость, которая сквозит в каждой черте. А рыжина в ярком пламени волос лишь напоминает о том, с кем именно я собирался связать свою судьбу.

— Это не предложение, — сказал веско и, наклонившись, скользнул губами по ее губам. — Это весьма конкретное заявление, что права на тебя принадлежат только мне.

— Какой же ты варвар, Крамольский! — покачала головой Эмма, крепче обнимая меня в ответ.

И я не удержался от того, чтобы ее поддеть.

— Варвар. И я знаю — тебе это нравится.

Мы уезжали из этого дома вечером того же дня. Алиска мирно дремала на заднем сидении, а мы с Эммой… мы сидели рядом друг с другом, молчали и чувствовали себя так, как будто наконец пришли к тому, к чему стремились всю свою жизнь.

Пусть этот путь был тернистым, странным, необычным, и я, и Эмма знали одно — то, что испытали мы, и продолжали испытывать — было бесценным. И только в наших руках имелась возможность сохранить это. И преумножить.

Потому что счастье, которое мы ощущали всем существом, было тем, что должно было стать абсолютно необъятным.