Глава 11

– А мама мне пела песенку. Про котенка и щенка, которые уронили елку. Мама была хорошая. Но папа ее ругал, потому что она…

Глазки у Ванюшки слипаются. Он маленький и смешной. Свернулся на диване калачиком, как котенок и заснул.

– Укол действует, – буркнул Егор, и продолжил обгладывать полусырую утиную ногу. Впервые в жизни у меня утка получилась такая. Сверху уголь, внутри живая. – Пусть поспит. Сон лечит.

– Да, а я думала врачи. Вы молодец, кстати. Может его в детскую отнести? – вздохнула я. Крошечный мальчик на огромном диване выглядит странно и ему наверняка телевизор мешает, который тихо бубнит какие-то глупые новогодние песни, на экране калейдоскопом сменяются радостные лица празднующих людей. Они в самой гуще событий. А мы… Мы затеряны в снежном вихрящемся безумии. Камин потрескивает уютно. И я вдруг осознаю, насколько устала.

– Нет, за Барбосом надо понаблюдать. Вкусно, кстати, – он что, шутит? Или очередной виток безудержного ехидства, в котором он весь вечер упражняется надо мной. – Я утку не ел сто лет. И оливье… Ванька прав, готовить ниндзя эти не умеют. Вечно у них какая-то параша пересоленная или острая, что аж в туалет страшно идти.

– Очень увлекательно, – вздохнула я. – Особенно про поход в уборную. Слушайте, метель вроде утихла и мне… Пора.

– Вот ты неугомонная, – его страшно меняет улыбка. Просто удивительно, как может простое проявление нормальности сделать из угрюмого бородатого буки красивого мужчину. – Утром тебя сам отвезу. И тачку твою дернем. Ты же говорила, что завязла.

– А что за песня про котенка и щенка? Ну, про елку, сваленную? – спросила я, бросив взгляд под огромную лесную красавицу, где вальяжно расположились два огромных пса. – И почему вы ругали жену?

– Шампанское будешь? – огр снова огр. Взгляд стал колючим и непрошибаемым. Того и гляди снова на себя малахай свой натянет и топор в руку возьмет. Ну вот что я лезу вечно? Ясно же, что тема запретна. Что Егор просто выжжен изнутри чем-то, что случилось два года назад в этом доме, полном призраков прошлого и полупрозрачных таек, прости господи.

– Я не пью, – ну да, не понимаю радости от алкоголя, да и невкусно мне.

– Умница. Я тоже не пью… Два года уже сухой. Шампанское детское. Ваньке брал. В городе был на днях, подумал, что лишать ребенка праздника не имею права, но перебороть не смог себя. И если бы ты не приперлась…

– Вы неисправимы, – улыбнулась я, принимая бокал из огромной великаньей лапы. Дотронулась пальцами до раскаленной кожи случайно и вздрогнула как от удара током. Страшно пить захотелось. Во рту пересохло, словно я всю эту ночь моталась по раскаленной пустыне.

– На том и держимся. – хмыкнул Егор и залпом осушил свой фужер. – Слушай, у меня предложение.

– Боюсь даже представить.

– Я тебе заплачу все, что ты должна была получить. И оплачу эту ночь до утра, а ты…

– Боже, ну почему вы вот такой? Все одним словом можете испохабить. Я не такая, ясно?

– Не какая? – удивленно уставился на меня варвар. В его глазах снова заплясали черти. – Я, знаешь, тоже не такой. Ну и не в моем вкусе ты, если это то, о чем я подумал. Я баб воздушных люблю. Не в смысле тех, что на воздушный шар похожи. Ну, ты поняла… Так что, возмущение твое праведное не в жилу. В общем, просто подари нам с сыном праздник, получишь денежек, порадуешь мамулю свою. Я так понимаю, семейка у тебя та еще, если ты не особо стремишься праздновать в ее кругу. И, кстати, телефон твой я отключил, а то он раскалился от звонков. Трещал и трещал, у меня аж зубы свело.

– Да какое вы право… Да… Мама наверное моя с ума сходит. Вы просто… Злобный, зловредный, лохматый горный гоблин. Вы… Хамло. Шар ему не нравится. А мне, может, шапка ваша не нравится. И вы в целом. И…

Егор смотрит на меня с неприкрытым интересом. Бровь приподнял, руки сложил на груди. Черт, умею я эффектно обо… обделаться. Но в целом то он прав, праздновать в кругу семьи я давно не люблю. Никогда не любила. Лучше уж тут, в компании зла во плоти и малыша, который должен наконец получить свой праздник.

– Так что? Где там ксилофон твой?

– А у вас майка вся в крови и дырявая. Говорят, в чем новый год встретишь, таким он и будет. Судя по вам, вы будете просить милостыню на паперти. Подождите.

Мешок свой я нахожу в прихожей. Он валяется возле лестницы, украшенный отпечатком огромного ботинка. Надо же, что-то новенькое. Халат на заду Борюсика каждый год таким узором украшается, но чтобы подарочный мешок… Неужели я так взбесила хозяина этого замка? Ксилофону то, похоже, крышка. Эх…

– Это что?

Я протягиваю опешившему варвару свитер, который купила брату. Должен подойти. Димка, ну брат мой, тоже крупный. Только у него пузо и жир, а у моего мучителя гора мускулов, которыми он сейчас играет совсем не от восторга, как я понимаю.

– Подарок. Померяйте, это хороший свитер. Шерсть пятьдесят процентов, – я дура, точно. Какая шерсть? Наверное та, которой он меня внутрь вывернет прямо сейчас.

– То есть весь следующий год, по твоим приметам, я буду оленем? Это лучше, чем бомжом ты считаешь?

– Почему только следующий? – ооооо, ну все. Чичас меня будут бить. Возможно даже ногами.

– Ты бессмертная? – прорычал дикий вепрь.

– Ну да, я же Дедморозиха. Ой, надевайте не копырьтесь. И, между прочим, ксилофон вы сломали. И кто вы после этого, если не…

– Олень!? – взревел Егор, вскочил со стула, на котором сидел. Не вскочил, даже. Взвился, бешено тараща свои синючие глаза.

– Вы сами сказали, заметьте, – пискнула я, и ломанулась куда глаза глядят. Интересно, если я за диван просочусь, как быстро он меня оттуда выколупает?