Глава 28–29

Начнем с малого

Сидели за столом немного придавленные от увиденного и пили чай.

— Ну, чего девки притихли? — задорно спросила Матрёна.

Она открыла форточку и устроилась около неё со своей неизменной трубкой.

— Вы уж простите меня, но я чуток курну. Хоть и вредно это для организма и воняет не очень вкусно, но кто его знает, сколько дней мне осталось, — подмигнула она нам.

Спичка чиркнула, вспыхнул огонёк, и сладковато-горький дымок пополз по комнате, смешиваясь с запахом трав и снега из окна.

— А сколько вам лет? — тихо спросила Алёна, с любопытством разглядывая старческое, испещрённое морщинами лицо.

Матрёна усмехнулась, выпуская колечко дыма.

— Столько не живут, — усмехнулась Матрена. — Больше 90 лет, я ещё Сталина видела, да и Великая Отечественная мимо меня не прошла. Так что старая я, можно сказать, что древняя. Помню времена, когда по этим степям не машины ездили, а кони скакали. А уж какой только нечисти я не видела, словами не передать. Какие на моем пути только люди не попадались, некоторые порой были хуже самой страшной нечисти.

Она затянулась ещё раз, и её глаза, мудрые и уставшие, уставились куда-то в прошлое, за снежную пелену за окном.

— Много чего помню. И хорошего, и лихого. Вот и до ваших бед дожила. Значит, так надо. Значит, ещё не время мне на кровати остывать.

Она вдруг повернулась к Алёне, и взгляд её снова стал острым, живым.

— Так что не робей, внучка. Справимся. А там… — она махнула рукой, — а там видно будет. Жизнь-то она, знаешь, как моя трубка — пока тлеет, надо курить. А потухла — так и Бог с ней.

И с этими словами она снова затянулась, а мы сидели и слушали, как трещит и воет в форточке зимний ветер, уносящий дым и наши тревоги в бескрайнюю, заснеженную степь.

— Ну, все девки, чайку выпили, перекурили. Дальше будем воевать или по домам разойдёмся?

— А сегодня что-то еще можно сделать? — спросила Алёна.

— Можно, — кивнула Матрена. — Начнём с самого малого, а потом и до самого сложного доберёмся. Прямо, как в математике — начинать нужно с самых лёгких примеров, а потом переходить к сложным. К тому же если брать тяжёлые договора с сущностями и прочими, то сразу вместе с ними повылазит вся эта мелкашка, мешаться будут.

— А разве крупные не полезут, если мы начнём мелких убирать? — спросила Алёна.

— Неа, они только рады будут, больше ресурсов для них высвободится. Ну, что девки, погнали? — улыбнулась Матрена.

Алёна медленно кивнула, не отрывая взгляда от бабушки.

— Я готова. Сделаю что нужно.

Матрёна изучающе смотрела на неё ещё мгновение, затем её лицо смягчилось едва заметной улыбкой.

— Значит, начинаем. — Она повернулась к столу и начала раскладывать принесённые из сундука предметы. — Нечисть эта глубоко въелась в корни твоего рода. Выковыривать будем с молитвой да с болью. Как занозу.

Она взяла пучок полыни и подожгла его от свечи. Горьковатый дымок заполнил комнату.

— Первым делом — очищение. Огонь выжигает ложь. — Матрёна провела дымящей полынью вокруг Алёны. — Дыши глубже. Пусть эта горечь пройдёт через тебя всю.

Алёна закашлялась, но не отстранилась. Глаза её слезились от дыма, но она следовала указаниям.

Потом Матрёна взяла связку кореньев и разломила её пополам с сухим треском.

— Земля принимает боль. Всё, что накоплено — всю обиду, всю зависть — отдадим земле. — Она протянула Алёне половину корней. — Сожми в руках. Представь, как всё тёмное уходит в них.

Алёна сжала корни в ладонях так сильно, что костяшки побелели. Лицо её исказилось от напряжения, будто она и правда вытягивала из себя что-то тяжёлое и тёмное.

Я наблюдала, затаив дыхание. Воздух в комнате снова сгустился, но теперь в нём чувствовалась не зловещая тяжесть, а напряжённая работа — невидимая битва, которая разворачивалась прямо передо мной.

Матрёна не торопилась. Каждое движение её было выверенным, осознанным. Кажется, в этот момент она была не просто старухой-знахаркой — она была проводником, мостом между мирами, и делала свою работу с пугающей, безжалостной точностью.

И глядя на это, я понимала — мы действительно сделаем всё, как нужно.

Матрёна положила руку на плечо Алёны. Та вздрогнула, разжала пальцы. Корни упали на стол почерневшими, будто обугленными.

— Вот видишь, — тихо сказала старуха. — Сколько гадости в тебе сидело. А ведь это только начало.

Она собрала почерневшие корни в ладони, поднесла к губам и прошептала над ними что-то на старом наречии, которого я не поняла. Потом резко дунула — и они рассыпались в мелкий чёрный пепел, но остались лежать в ладони. Она пересыпала его в бумажку, аккуратно завернула и отдала Алене.

— Первая порция — земле. Завтра на рассвете развеешь его по ветру у старой ивы за околицей.

Алёна кивнула, всё ещё не в силах вымолвить слово. Она смотрела на свои руки, будто впервые их видела.

— Ну, как, легче? — спросила Матрёна, пристально изучая её лицо.

Алёна медленно выдохнула, разжимая пальцы. Ладони её были красными от напряжения.

— Да… как будто камень с души свалился, — прошептала она. — В голове так ясно и спокойно.

— Это только начало, внучка, — Матрёна кивнула, удовлетворённо хмыкнув. — Сейчас самое главное — закрепить. Чтобы вся эта дрянь обратно не налипла.

Она тщательно вымыла руки, затем подошла к плите, где в небольшом чайнике уже кипела вода, и насыпала в него горсть сушёных трав. Сладковатый, успокаивающий аромат быстро наполнил комнату, вытесняя горьковатый дым полыни. Бабулька несколько минут постояла около плиты, подождала, пока всё это перекипит, поводила над паром руками и что-то на него нашептала. Затем плеснула в чашку немного отвара и развела водой из стоящей рядом банки.

— Талая, — пояснила Матрена.

— Руки протяни, — скомандовала она, поднося к Алёне деревянную чашу с тёплым отваром. — Умойся. Смой с себя остатки их влияния.

Алёна послушно зачерпнула ладонями ароматную жидкость и провела ими по лицу. Отвар оставил на её коже мокрые капли и ощущение свежести.

— Теперь слушай сюда, — Матрёна села напротив, упираясь руками в колени. — Сегодня ночью тебя будут пытаться достать. Во сне. Будут звать, манить, стращать, просить, чтобы ты что-нибудь подписала. Могут под личиной родных являться. Запомни — это не они. Ни в коем случае не отзывайся, не иди никуда, ничего не подписывай. Утром всё расскажешь.

Она достала из шкафчика маленький мешочек, набитый травами, и протянула его Алёне.

— Под подушку. Или в изголовье. Не подпустит к тебе всякую нечисть. А теперь — домой. До заката быть дома. И чтоб всё, о чём говорили, сделала.

— Домой? Или может у меня переночевать? — спросила я.

— Пусть у тебя ночует, у тебя можно, — кивнула Матрёна.

Мы собрались, молча оделись. Матрёна стояла на пороге, куря свою вечную трубку, и провожала нас изучающим взглядом.

— Завтра приходите. С рассветом. Будем дальше разгребать этот хлев. — Она вдруг хитро подмигнула. — И захватите ещё тех огурцов. Вкусные они у тебя, Агнета.

Мы вышли в хрустальный зимний воздух. Снег скрипел под ногами, а изба Матрёны осталась позади, как островок тепла и защиты в бескрайней степи.

Алёна молчала всю дорогу до машины, перебирая в пальцах травяной мешочек. Только когда мы уже уселись в салон, она обернулась ко мне.

— Агнета… а мы справимся? Правда?

Я завела мотор и посмотрела на её серьёзное, ещё испуганное, но уже не потерянное лицо.

— Ничего не обещаю, но мы же постараемся, — я улыбнулась приободряюще.

Машина тронулась, оставляя за собой два ровных следа на девственном снегу. Впереди была ночь, полная испытаний, но теперь мы знали — мы не одни.

Еще одна маленькая победа

Около дома нас встретил Исмаил. Он сидел на лавке и смолил свою «козью ножку», внимательно всматриваясь в полотно заснеженной дороги.

— А этот ваш работник-сосед не боится у вас работать и рядом с вами жить? — спросила Алёна.

— Нет, не боится, — усмехнулась я. — Его всё устраивает.

Исмаил поднял на нас свой спокойный, ясный взгляд. Дымок от самокрутки вился причудливыми кольцами.

— Всё нормально? — спросил он своим низким, немного хриплым голосом.

— Пока да, — ответила я.

— И у нас всё хорошо, — он снова затянулся. — Ты, Агнета, сегодня ночуй в доме, а мы с Прошкой покараулим. Если что, позовём.

Как будто в ответ на его слова из-за угла дома вышел Прошка. Он потянулся, демонстративно обнажив острые клыки, и лениво подошёл к Алёне, потёрся об её ноги.

— Видишь? — я потрепала кота за ухом. — Дежурство несут. Так что можно спать спокойно. А теперь иди в дом, грейся, — обратилась я к ней, — Чайку горячего сейчас сделаю.

Алёна кивнула и, бросив последний взгляд на Исмаила, который уже снова углубился в созерцание дороги, пошла к крыльцу.

— Благодарю тебя, — тихо сказала я ему, когда она скрылась в летней кухне.

— Во благо, — он мотнул головой. — Работа у меня такая. Территорию стеречь. — Он помолчал, затягиваясь. — Бабёнка ничего, вроде держится. Не сломалась. Это хорошо.

С этими словами он поднялся, отряхнул с телогрейки снег и медленно зашагал в степь, оставляя на снегу чёткие следы. Прошка тоже убежал. Я направилась во двор.

Я вошла в летнюю кухню, где Алёна уже сидела за столом, закутавшись в плед. Она смотрела на пламя печки, и в её глазах отражались язычки огня — живые и тревожные.

— Чай сейчас будет, — сказала я, наполняя чайник. — С мятой и мёдом. Успокаивает.

— Он… Исмаил… — начала Алёна, не отрывая взгляда от огня. — Он всегда такой молчаливый?

— Он говорит, когда есть что сказать, — улыбнулась я, ставя чайник на плиту. — Но да, в основном молчит. Зато делает многое.

Мы сидели в тишине, слушая, как закипает вода. Треск поленьев в печи и мерное тиканье часов на стене создавали странное ощущение уюта среди всего этого хаоса.

— Агнета, — Алёна повернулась ко мне. — А что, если… если ночью они всё-таки проберутся? Матрёна говорила, будут пытаться.

Я налила закипевшую воду в заварочный чайник. Кухня тут же наполнилась ароматом мяты и чабреца.

— Да, могут во сне пытаться всё вернуть, уговаривать будут, пытаться подсунуть бумаги на подпись, тянуть за собой, даже приставать с разными «любовными» намерениями. Главное — не поддаваться искушению и панике, не вестись на уговоры и прочее. Если сон зайдёт далеко, то Прошка придёт и разбудит. У него для этого есть особый способ — обычно он тыкается мокрым носом в щёку. Очень эффективно.

Алёна слабо улыбнулась, но в её глазах всё ещё читалась тревога.

— Послушай, — я села напротив неё. — Самое главное — помнить, что это всего лишь тени. Они могут пугать, могут угрожать, но не могут причинить настоящего вреда, если ты не позволишь, сама не дашь согласия на это. Сейчас мелкие контракты разорваны, и те, с кем они до этого заключались, очень недовольны этим. Да и родные, что брали в долг за счёт потомков, тоже всему этому не рады.

— Почему? — она посмотрела на меня с удивлением.

— Потому что им самим придётся за всё это бесчинство рассчитываться. Кто взял в долг, тот пусть свои долги и отдаёт, а не сваливает на правнуков и прочих родных. По-хорошему они должны помогать, а они накидали всякого вонючего на лопате и сбежали — разгребайте, потомки, наше дерьмо.

Я протянула ей чашку с душистым чаем.

— Матрёна дала тебе защиту. У тебя есть мы с тобой. И есть те, кто охраняет дом. Я тебе ничего не обещаю, всё зависит от нас, в первую очередь от тебя, от твоей силы духа. Помни свою бабку Марфу, она не побоялась встать на пути бесчестных родственников, попыталась тебя и твоих родных уберечь от всего этого. Попроси её перед сном помочь, надеюсь, она не откажет тебе в помощи. Тогда легче будет воевать во сне с нечистью. Я не пугаю тебя, а предупреждаю.

Она взяла чашку дрожащими руками, но пальцы её постепенно успокаивались, согретые теплом фарфора.

— Знаешь, — сказала она неожиданно. — Странно, но я почти… жду этого. Жду, когда всё закончится. Когда я, наконец, буду свободной.

— Вот и хорошо, — кивнула я. — Это значит, что ты готова бороться. А это главное.

Мы допили чай в тишине. За окном совсем стемнело, и только луна бросала голубоватый свет на снег.

— Пора спать, — сказала я, забирая у неё пустую чашку. — Завтра рано вставать. К Матрёне на рассвете.

Алёна кивнула и направилась к дивану, где было приготовлено постель. Я погасила лампу, оставив только тусклый свет от печки.

— Спокойной ночи, — прошептала она уже из темноты.

— Спокойной, — ответила я. — Не бойся. Мы рядом. Ночь будет спокойной. Должна быть.

К Алёне на диван забрался и свернулся в ногах Прошка, готовый в любой момент поднять тревогу. Я вышла из летней кухни и направилась в большой дом.

Дверь скрипнула под моей рукой, впуская меня в знакомую, уютную темноту. Пахло хлебом, сушёными яблоками и щами — сегодня готовили дети. В зале тихо работал телевизор. Я заглянула в комнату — Саша спал на диване, прикрывшись пледом. Тихонько прошла и выключила телевизор, поправила на нём плед. С этими клиентами совсем семью отодвинула на второй план.

Прислушалась, остальные в доме тоже спали. На столе в кухне лежала записка: «Ужин на плите. Не буди Славку, он засыпал с учебником». Я улыбнулась. Обычная жизнь. Та самая, за которую мы и боремся.

Перекусив тёплыми щами и чёрным хлебом, я поднялась наверх. Но сон не шёл. Я стояла у окна в своём кабинете, глядя на тёмный силуэт летней кухни. Там сейчас Алёна, одна в кромешной тьме, лицом к лицу с наследием своего рода. И Прошка. Надеюсь, ему хватит сил.

Ветер завывал в печной трубе, и в его голосе чудились другие звуки — шёпот, скрежет, чьи-то далёкие, нечеловеческие крики. Но, прислушавшись, я понимала — это всего лишь ветер. Или нет?

Вдруг в ночной тишине резко и отчётливо прозвучало кошачье шипение. Оно было таким громким и яростным, что мурашки побежали по коже. Я замерла, напрягла слух. За ним — низкий, предупредительный рык. Тот, что обычно слышишь лишь перед дракой. Потом наступила тишина. Гробовая, давящая.

Сердце заколотилось где-то в горле. Я уже сделала шаг к двери, чтобы бежать в летнюю кухню, но остановилась. Матрёна говорила: «Не лезь без запроса. Своим страхом только хуже сделаешь».

Минута. Две. Тишина.

— Ложись спать, — услышала я за спиной тихий голос. — Там всё в порядке. Прошка пока справляется.

— Точно?

— Точно.

Я обернулась, но никого рядом не оказалось, только знакомый запах одеколона и табака витал в воздухе. Спустилась вниз, переоделась в тёплую пижаму и улеглась спать. Несмотря на все события дня, тут же вырубилась. Снились какие-то зомби, которые пытались проникнуть ко мне во двор, но, получив разряд тока от забора, отползали в сторону. Там с той стороны практически сразу попадали в пасть к огромному волку, который разрывал их на части.

Проснулась от тихого постукивания в окно. Прошла на кухню, выглянула в окно, но никого не увидела. Накинула на себя пуховик, сунула ноги в сапоги и направилась в летнюю кухню. Открыла дверь и тут же столкнулась с Алёной. По всей видимости, она собиралась идти ко мне. Бледная, вся взъерошенная, закутанная в одеяло. В одной руке она сжимала матрёнин мешочек с травами, в другой — мой кухонный нож. Я аккуратно вытащила из её пальцев нож и убрала его на верхнюю полку.

— Он… он пришёл, — выдохнула она, и голос её дрожал. — Во сне. Красивый мужчина. Говорил, что вернёт всё. Сулил богатства, счастье, любовь, благополучие. Пытался меня обнять, а когда я его оттолкнула, то стал показывать, как умрут дети, если я не подпишу с ним новый договор.

Она сделала шаг вперёд, и в её глазах горел уже не страх, а холодная ярость.

— Я ему этот нож в лицо швырнула. Во сне. И проснулась. А Прошка… — она обернулась.

На пороге сидел кот. В его шерсти дымилась маленькая, едва заметная проплешина, будто попал раскалённый уголёк. Он вылизывал лапу с выражением глубочайшего презрения.

— Он его цапнул, — прошептала Алёна. — За меня. А потом… потом из темноты вышла она. Бабка Марфа. Молча встала между мной и им. И он исчез.

Мы стояли и молча смотрели друг на друга. Битва только началась. Но первая победа осталась за нами.

— Чай будешь? — наконец спросила я, и мои слова прозвучали нелепо и уместно одновременно.

Алёна кивнула, и вдруг её лицо исказила смесь смеха и слёз.

— С двойной порцией успокоительных трав. Чтобы на всю оставшуюся ночь хватило.

— Как скажешь, дорогая, — улыбнулась я. — Ты молодец, справилась.

Я налила из термоса в кружки горячий чай и накапала туда успокоительной настойки.

— Знаешь, — тихо сказала Алёна, — самое страшное было не то, что он угрожал. А то, как красиво он всё это подавал. Как будто и правда предлагал счастливую жизнь. И на секунду… на секунду мне захотелось ему поверить.

Я кивнула, понимая её лучше, чем хотелось бы. Искушение всегда приходит в самой привлекательной упаковке.

— Это их главное оружие, — сказала я. — Они показывают то, чего мы больше всего хотим. И прячут крючок в самую сладкую приманку.

Мы допили чай, и постепенно дрожь в руках Алёны утихла. Глаза стали более спокойными, хотя тень пережитого ещё оставалась в их глубине.

— Ладно, — я поднялась. — Теперь точно спать. Уже скоро рассвет, нам надо хоть немного выспаться.