Глава 26–27

Согласилась

— И что там эта старая прохиндейка задумала? — рядом на пассажирском сиденье появился Шелби в рыжей лисьей шубе и такой же шапке.

— Дорого-богато, — хмыкнула я, глянув на него. — А где трость с серебряным набалдашником? Для образа не хватает.

— Не хватает — сейчас организуем, — усмехнулся он, и в руках у него появилась трость из тёмного дерева с набалдашником в виде собачьей головы.

— Красивое, — улыбнулась я.

— Так, дамочка, ты мне тут зубы не заговаривай. Я тебя спросил про Матрёнины задумки, а ты мне ничего так и не ответила. Чего вы там с ней нарешали? — он строго на меня посмотрел.

— Ты же и так всё знаешь. Зачем меня спрашиваешь? — попыталась я уйти от ответа.

— Я хочу это услышать от тебя.

— Ну-у-у, — протянула я. — Как бы Матрёна решила заняться этим делом.

— Тряхнуть стариной? Не знал, что она умеет копаться в роду, думал, что она больше по прыщам и грыжам, ну и гадалка из неё зачётная.

— Ну мы же не все о ней знаем. Она сказала, что без воли Алёны мы ничего делать не будем, — честно ответила я, сворачивая в сторону дома. — Сначала я должна с ней поговорить. Объяснить всё. Если она согласится на помощь — везу её к Матрёне. Если нет… — я пожала плечами.

Шелби криво усмехнулся, глядя в окно на старый разрушенный дом.

— Разумный подход. Ритуал, проведённый против воли человека, редко приводит к чему-то хорошему. Получится не помощь, а ещё одно насилие.

Я удивлённо на него глянула. Я ожидала колкостей, сарказма, давления. Но не спокойного согласия.

— Я думала, ты будешь отговаривать. Говорить, что мы теряем время или что не стоит вообще за это браться.

— Время? Агнета, я существую достаточно долго, чтобы понимать: некоторые вещи нельзя торопить. Семена, посеянные в панику, дают горькие всходы. Если мы действуем ради Алёны, а не ради собственного тщеславия, то должны уважать её выбор. Даже если он нам не нравится. И да, я считаю, что с твоим опытом за это не нужно браться, но если за это возьмётся кто-то, кто в этом разбирается, то я не против. Так что я с тобой, — закончил он.

Шелби откинулся на спинку кресла, устроившись поудобнее.

— Просто скажи, куда держим путь. И притормози на повороте, пожалуйста, а то мы туда в сугроб въедем, а мне потом откапываться.

— Мы уже приехали, вон наш дом, — хохотнула я. — Что-то тебя на философию потянуло, но за поддержку благодарю.

— И да, разговаривай с Алёной наедине, без её мужа, а то нормально поговорить не получится, — посоветовал он.

Я заглушила двигатель и несколько секунд сидела в тишине, глядя на наш дом. Окна в летней кухне были тёмными — значит, Илья и Алёна ещё спали, или просто не стали включать свет.

— Благодарю тебя, — сказала я Шелби. — За понимание.

Он кивнул, уже растворяясь в тенях салона.

— Удачи, Агнета. Будь осторожна. И помни — какой бы ответ она не дала, это её выбор.

С этими словами он исчез, оставив после себя лёгкий запах мороза и табака. Я глубоко вздохнула и вышла из машины.

В доме пахло кофе. Катя варила его в большом кофейнике.

— Ну как? — спросила она, считывая моё настроение.

— Пока не знаю. Нужно поговорить с Алёной. Наедине.

Катя кивнула и жестом показала в окно на дверь летней кухни:

— Проснулись минут пятнадцать назад. Илья собирается на работу, сейчас уйдёт.

Как по расписанию, дверь распахнулась, и на пороге появился Илья, застёгивающий куртку.

— Агнета, доброго утра. Вы тут без меня разберётесь? Мне крупный заказчик позвонил, не хочу срывать сделку. Надо лично всё обсудить. Деньги за работу я переведу после обеда.

— Конечно, — кивнула я. — Всё под контролем. Я вас больше не задерживаю.

Как только дверь закрылась за ним, я посмотрела на Катю.

— Дай нам час. А лучше два.

— Поняла. Пойду разбираться с новой программой. Зови, если что. И да, там свежий кофе в кофейнике.

— Спасибо тебе, моя хорошая, — улыбнулась я.

Налила себе немного кофе в кружку, развела молоком и потихоньку его выпила, поглядывая в окно на летнюю кухню. После я сделала ещё один глубокий вдох и направилась в летнюю кухню.

Алёна сидела на краю разобранного дивана, закутавшись в плед. Она выглядела бледной и уставшей. На столе стояли чашки с недопитым чаем.

— Мы можем поговорить? — тихо спросила я. — Только честно.

Она молча кивнула.

Я села напротив, отодвинув в сторону кружку с остывшим чаем.

— То, что происходит… это не случайность, Алёна. И не просто дурной сон. Это твоё наследие. Твой род.

— Ты, вы, знаете про сон? — она с удивлением на меня посмотрела.

— Мне уже доложились, — усмехнулась я. — И очень большая просьба не колдовать в моём доме — это может всё для тебя плачевно закончиться. В прошлый раз женщина попала в реанимацию.

Я смахнула с её лба кривой став, который светился тёмно-синим светом. А потом стала ей рассказывать. Всё, что знала. Про долги, про проклятие, про тёмную прапрабабку и печать, что сдерживала хаос. Говорила без прикрас, но и без лишнего запугивания. Про то, что мы можем попытаться помочь, но только с её согласия. И что это будет сложно, больно и опасно.

Она слушала, не перебивая, лишь иногда испуганно посматривая на меня. Когда я закончила, в комнате повисла тяжёлая тишина.

— Значит, это всё из-за меня? — наконец прошептала она. — И проблемы у Ильи тоже из-за меня?

— Нет, — твёрдо сказала я. — Не из-за тебя. Из-за выбора, который сделали давным-давно без твоего ведома. Ты — не причина. Ты — жертва. Но теперь только ты можешь решить, как с этим быть.

Она подняла на меня глаза и тяжело вздохнула.

— А дар, этот дар он останется или исчезнет, если мы уберём все эти договора и подселенцев?

— Чего не знаю, того не знаю. Может уйдёт, а может и останется, а может усилится, — пожала я плечами.

Алёна на мгновение задумалась, нахмурилась и инстинктивно провела по лбу рукой.

— Что нужно делать?

— Для начала — поехать со мной к одной очень старой и очень мудрой женщине. Она поможет нам понять, с чем именно мы имеем дело. А дальше… дальше посмотрим.

Она медленно кивнула, расправляя плечи.

— Хорошо. Я поеду.

— Отлично, — я почувствовала, как камень с души свалился. — Тогда собирайся.

Алёна кивнула и потянулась за своим свитером. В её движениях читалась решимость, смешанная со страхом, но хотя бы не паника.

— Агнета, — она остановилась у двери. — А если… если он вернётся? Илья? Что мне ему сказать?

— Ну ты ему ничего не скажешь, нас дома не будет. А Катя ему сообщит, что мы поехали к травнице, — ответила я, натягивая перчатки. — Чтобы тебе нервы полечить после вчерашнего. К тому же я видела его лицо и его глаза, если всё срастётся с заказчиком, то он точно сегодня не вернётся, будет работать.

Мы вышли на улицу. Катя выглянула из большого дома.

— Когда вернётесь? — спросила она.

— Как только, так сразу, — кивнула я, тронутая её заботой. — Справимся. Присматривай за домом, пока нас нет.

Мы вышли на морозный воздух. «Крокодильчик» терпеливо ждал у ворот, покрытый инеем. Я запустила двигатель, пока Алёна усаживалась на пассажирское сиденье, закутавшись в шарф до самых глаз.

— Готова? — спросила я, включая передачу.

— Да, — её голос прозвучал чуть громче шума мотора. — Поехали.

Мы отъехали от ворот, оставляя за спиной тёплый свет окон и запах кофе. Впереди была снежная дорога, бескрайняя степь и Матрёна, которая, возможно, знала ответы на все вопросы. И тихая, но непоколебимая решимость женщины рядом со мной, которая наконец-то поняла, что ей следует делать, и решила сражаться.

Машина мягко покачивалась на ухабах. Алёна молча смотрела в окно на бесконечные просторы белого снега.

— Спасибо, — неожиданно сказала она, не отрывая взгляда от зимнего пейзажа.

— За что? — удивилась я.

— За то, что не давили. За то, что объяснили. За то, что дали выбрать. За то, что рассказали про прошлое моего рода.

Я улыбнулась про себя, крепче сжимая руль.

— Всегда есть выбор, дорогая. Даже когда кажется, что его нет.

Мы ехали в молчании, и только мотор ровно гудел, напевая нам песню о надежде и грядущей битве.

Грехи предков

Дорога к Матрёне заняла всего пятнадцать минут. Степь расступалась перед нами, белая и безмолвная. Лишь изредка попадались замёрзшие придорожные кусты да стаи ворон, поднимавшиеся с полей.

— Я всё про этот дар думала, — тихо сказала Алёна. — И вот, когда встал выбор попробовать избавиться от всего этого или остаться с даром, я призадумалась.

— Хотелось узнать, что это такое? — с пониманием в голосе спросила я.

— Да, я вдруг подумала, что стану особенной, не такой, как все, ну и всякие такие мысли у меня в голове крутились. А потом думаю, и что мне с этим делать? Как жить-то с ним? Это же надо всему этому учиться, да и за детей стало страшно. Они-то в чём виноваты? В общем, жила я без всего этого и дальше нормально проживу. Не надо мне его.

Когда изба Матрёны показалась вдали, Алёна невольно сжала сумку в руках.

— Страшно? — спросила я.

— Немного, — призналась она. — А вдруг она не захочет помогать?

— Матрёна сама предложила, да и никогда не отказывает тем, кто действительно нуждается в помощи, — успокоила я её. — Главное — быть честной с ней. И с собой.

Лешка, заметив нашу машину, уже стоял у калитки. На этот раз он не просил огурцов, лишь молча кивнул и отёр лапищей снег с крыльца. Алёна его не видела, но это и к лучшему, иначе напугалась бы.

Матрёна вышла на порог, прищуриваясь от зимнего солнца.

— Ну, заходите, что ли, — буркнула она. — Чай уже закипает.

В доме пахло сушёными травами и свежей выпечкой. Матрёна, не говоря ни слова, усадила Алёну за стол и поставила перед ней чашку с дымящимся отваром.

— Пей. Нервы успокоит.

Пока Алёна осторожно прихлёбывала травяной чай, Матрёна внимательно изучала её лицо, будто читала невидимые строки.

— Ну что, девочка, — наконец сказала она. — Рассказывай, что у тебя там болит. И не только здесь, — она ткнула пальцем в свой висок.

Алёна глубоко вздохнула и начала говорить. Сначала неуверенно, путаясь, потом всё смелее. Она говорила о своих страхах, о снах, о непонятной тоске, что преследовала её с детства. Говорила о том, как иногда чудились ей голоса в ветре, как дрожала земля под ногами в самых неожиданных местах.

Матрёна слушала, не перебивая, лишь изредка кивая. Когда Алёна закончила, старуха тяжело поднялась и подошла к своему сундуку.

— Всё ясно, — проворчала она. — Нечисть твоего рода проснулась и требует своё. Но мы с тобой ещё повоюем.

Она достала из сундука связку засушенных кореньев, пучок полыни и что-то, завернутое в холщовую ткань.

— Придётся тебе, милая, пройти через огонь, воду и медные трубы, — сказала Матрёна, разворачивая свёрток. В нём лежали странные железные предметы, похожие на старинные инструменты. — Но если выдержишь — станешь свободной. Выбирай.

Алёна посмотрела на меня, потом на старуху. В её глазах читалась неуверенность, но и решимость тоже.

— Я готова, — тихо сказала она. — Что нужно делать?

Матрёна улыбнулась — впервые за всё время.

— Для начала — выпей ещё чаю. А потом начнём.

Матрёна усадила Алёну напротив себя, зажгла свечу. Я устроилась в углу комнаты наблюдать.

— Сиди смирно и не мешай. Сейчас поглядим, с кем имеем дело.

Она закрыла глаза, начав нашептывать что-то древнее, непонятное. Воздух в комнате застыл, а пламя свечи отбросило на стену огромные пляшущие тени.

И в этих тенях что-то начало шевелиться...

Тени за спиной Матрёны сгустились, закрутились воронкой. Воздух в комнате стал тяжёлым, густым, дурно-пахнущим. Свеча затрещала, коптя чёрным дымом, а её пламя вытянулось в высокий, почти до потолка, тонкий язык.

Алёна замерла, широко раскрыв глаза, но не от страха — скорее от изумления. Она видела то же, что и я: в танцующих тенях проступали силуэты. Неясные, расплывчатые, но узнаваемые. Женщины в длинных платьях, мужчины в армяках — все с печатью её рода на челе, все с той же тоской в глазах.

— Смотри, — прошептала Матрёна, не открывая глаза. — Это они. Твои кредиторы. Те, кто брал в долг. И те, кто расплачивался.

Один из теневых силуэтов сделал шаг вперёд. Высокий, худой, с лицом, искажённым вечной жадностью.

— Он, — выдохнула Матрёна. — Один из тех, с кого началось. Прапрадед твой, Алёнушка. Он один из первых постучал в ту дверь, что лучше бы навсегда осталась закрытой.

Тень протянула руку — не к Алёне, а к Матрёне. И старуха, вздохнув, протянула ей на ладони старую, потемневшую от времени монету.

— Видишь? — обратилась она к Алёне. — Он не требует душу. Он требует долг. Конкретный, измеримый. Он продал урожай своих потомков за сто лет вперёд за мешок золота, что провалялся в земле всего десять лет, прежде чем его нашёл чужой человек.

Тень кивнула, и её очертания стали чуть чётче.

— Но золото было взято, а долг не отдан. И теперь он висит на тебе. Несправедливо? Да. Но таковы правила их игры.

Матрёна повернулась к другой тени — женщине с добрым, но усталым лицом.

— А это Марфа. Твоя бабка. Она пыталась разорвать этот круг. Закрыть дверь. И почти победила. Но силы не хватило — только на то, чтобы отсрочить расплату. На твоё поколение.

Алёна молчала, впитывая каждое слово. Страх в её глазах постепенно сменялся пониманием, а затем — твёрдой решимостью.

— И что теперь? — тихо спросила она. — Я должна вернуть то золото?

Матрёна горько усмехнулась.

— Золото? Нет, детка. Золото — лишь символ. Долг — в энергии. В удаче, отнятой у твоего рода. В возможностях, которые не реализовались. В жизнях, которые сложились иначе.

— А как же та, одна из сестёр? — Алёна перевела на меня изумлённый взгляд.

Тени снова зашевелились, и на этот раз из них выплыли два женских силуэта. Одна — высокая, статная, с царственной осанкой, с венцом из невидимых звёзд в волосах. Вторая — сгорбленная, с лицом, искажённым вечной обидой и злобой.

— Смотри, — прошептала Матрёна. — Арина и Агафья. Сестры. Старшая — Арина. Настоящая ведунья, травница, миротворица. Её дар — от земли, светлый, щедрый. Её любили, ей верили. А младшая... Агафья. Без дара. Только с острым языком да с ревностью и злобой в сердце. Всю молодость в тени сестры прозябала.

Тень Агафья сделала шаг к Алёне, и казалось, её шёпот наполняет избу:

«Всё ей, а мне? Обноски да подачки. И этот дар... этот проклятый дар! Почему не мне?»

— Вот оно где собака зарыта! — Матрёна покачала головой. — Несправедливости мира она мстила? Фигушки! Она сестре мстила! Зависть её сожрала, чёрная, как смоль. А договор тот... — Матрёна многозначительно посмотрела на Алёну, — она не силу покупала. Она хотела затмить сестру. Стать могущественнее, значимее. Чтобы все её наконец-то увидели и стали бояться.

Тень Агафьи выпрямилась, и в её руках вспыхнул тот самый огонёк — но теперь он был не угольком, а холодным, мерцающим синим пламенем.

— Она продала свой род не за богатство и не за месть. Она продала его за признание, которого никогда не получала. И всё её «проклятие» — это просто детская истерика, возведённая в абсолют тёмными силами, — с горькой усмешкой заключила Матрёна. — Её зависть — не твой крест. Ты не обязана его нести.

В комнате повисла тишина. Тень Агафьи медленно таяла, и теперь в её глазах читалась уже не злоба, а бесконечная, щемящая грусть.

Алёна смотрела на неё, и по её лицу текли слёзы — но не от страха, а от внезапного, ошеломляющего понимания.

— Всё так... глупо, — прошептала она. — Всё из-за какой-то зависти...

— Всякая чертовщина из-за глупости да обид и происходит, — вздохнула Матрёна. — Так что, милая? Будем рвать договора, изгонять нечисть из рода или пусть дальше портят твою кровь, вредят тебе и твоим детям, а потом будут вредить их детям?

Ответ Алёны был простым и ясным.

— Будем убирать, — кивнула она.

Матрёна погасила свечу резким движением руки. Тени исчезли, в комнате снова стало светло и уютно.

Она внимательно посмотрела на Алёну, её глаза стали похожи на два тёмных омута, в которых плескалась вся многовековая мудрость её рода.

— Верно говоришь, милая. Не откупаться, не просить — разорвать. Начисто. Чтобы и пепла не осталось. Договора, — сказала она, глядя куда-то сквозь Алёну, — они как цепи. Одним концом — в прошлое, другим — в будущее. И самый крепкий узел — вот здесь, в настоящем. В тебе. Нельзя просто выплатить такой долг. Его можно только аннулировать. Объявить недействительным. Но для этого... — Матрёна прищурилась, — нужно не просто желание. Нужна воля. Воля всей твоей крови. И прошлой, и будущей. Готова ли ты быть тем мостом, тем голосом, что скажет «нет» за всех них?

Алёна испуганно закивала.

— Нужно выжечь дотла эту заразу, — продолжила Матрёна свою речь. — Но знай: когда мы начнём, они все придут. И те, кто брал, и те, кто давал. Им не понравится, когда их вечный банкет закончится.

Она посмотрела на Алёну прямо.

— Это будет больно. Страшно. И очень опасно. Ты точно готова? Не для себя — для всех. Для тех, кто был до тебя, и для тех, кто будет после.

В её словах не было запугивания — только суровая правда. Правда выбора, который нельзя переложить на другого.

Я первый раз видела такой Матрёну — решительной и суровой.