Глава 24–25

Никого не обидела, всех отблагодарила

Спустилась я в подпол, достала ещё бутылку самогонки, убирала её для своих личных лечебных целей, не успела использовать. Взяла банку огурцов, остатки сала и хлеба. Оделась, всё с собой прихватила вместе с рюмкой и пошла к Исмаилу, а то непорядок — помощников надо всех благодарить, а не кого-то отдельно, тем более он территорию охраняет.

Он, как обычно, сидел на заметённой снегом лавке и, смотря вдаль, курил козью ногу.

— Утра доброго, — поприветствовала я его.

— Доброго, — кивнул он и затянулся. — Смотри, какой рассвет шикарный. Садись.

Исмаил смахнул снег с лавки. Я устроилась рядом, на удивление место было тёплым, хотя я уже приготовилась к ледяному. Протянула ему свои дары. Он кивнул.

— Я выпью немного, остальное домой отнесёшь. Много у тебя помощников — всех благодарить надо.

— Они уже сами себя поблагодарили за хорошую службу, — усмехнулась я. — Пей сколько хочется.

— А мне много и не хочется, — улыбнулся Исмаил. — Пока чужие в доме, надо бдеть.

Исмаил взял бутылку, налил в рюмку и выпил, закусил хрустящим огурцом и вздохнул с удовлетворением.

— Ну вот. Теперь по-человечески. Благодарю, Агнета.

— Это тебе мои благодарности, — я прижалась плечом к его тёплой, несмотря на мороз, телогрейке. — За то что охранял ночью. За Алёну.

Он молча кивнул, его прямой профиль чётко вырисовывался на фоне розовеющего неба. Глаза, жёлтые и умные, были прищурены, будто высматривали что-то невидимое мне в предрассветной дымке.

— Они не ушли, — сказал он наконец, передавая мне бутылку. — Отступили. Поняли, что с ходу не взять. Но они понюхали её. Учуяли, что печати сорваны. Теперь будут ждать.

— Ждать чего?

— Удобного случая. Смерти кого-то из рода. Сильной болезни. Большой ссоры. Всё, что рвёт родовые узы, — он повернул ко мне лицо, и в его взгляде была тяжёлая, древняя усталость. — Это как кровь в воде для акул. Они будут кружить.

— Шелби говорил про родовые долги и договора. Про то, что бабка Марфа печать поставила, — сказала я.

Исмаил хмыкнул, выпуская струйку дыма на морозный воздух.

— Демон любит напускать туману. Говорить полправды. Марфа не пускала долги предков в будущее. В жизнь Алёны и её детей. А теперь плотина прорвана.

От его слов по спине пробежал холодок, не имеющий отношения к морозу.

— Что же делать-то?

— Звать бабку, — невозмутимо сказал Исмаил, затушив о подошву кирзового сапога самокрутку.

— Какую ещё бабку? Марфа-то померла.

— Так Матрёне надо звонить, я про неё говорил, — усмехнулся он.

— Думаешь, она в этом разбирается?

— Поболее нашего, — он сделал себе бутерброд из сала, хлеба и солёного огурца, налил в стопку огненной воды, выпил, крякнул и стал с удовольствием уплетать солёное лакомство. — Ух, уважила, вкусно-то как.

— Слушай, а как так могло получиться, что у Алёны в роду все колдовали?

— Род проклятый, — просто сказал Исмаил, прожевывая бутерброд. — Не в обиду тебе, но так и есть. Грехи предков — они как ржавчина. Разъедают изнутри, пока от рода ничего не останется.

Он отпил из стопки, крякнул и вытер рот рукавом.

— У Марфы была бабка, а у той сестра. Младшая. Красивая, гордая. Завидовала старшей силе. Хотела власти, богатства. Вот и полезла туда, куда не следует. Связалась с тем, с кем не надо. И потянула за собой других — кто из страха, кто из корысти, кто по глупости. Некоторые колдовали по мелочи, ну, там знаешь, чтобы у соседа скотина подохла, или урожая не было, или чтобы у них урожай был, чтобы рубль найти серебряный, или рыбы наловить. В общем, ерунда всякая, но вот оно всё копилось и копилось, а тут ещё эта сестрица.

Я молча слушала, стараясь представить ту, другую сестру. Не суровую Марфу-хранительницу, а её тёмное отражение.

— И что? Она... стала одной из них? — осторожно спросила я.

Исмаил покачал головой:

— Нет. Она думала, что использует их. А они использовали её. Выжали всё, что могли, и выбросили, как шелуху. Но дверцу-то она приоткрыла. И закрыть её уже не смогла. Пришлось Марфе затыкать дыры, как могла. Печатями, заговорами, собственными силами.

Он замолчал, глядя куда-то вдаль, словно видел то время своими жёлтыми волчьими глазами.

— Так и жили. Одна — ломала, другая — чинила. Пока тёмная сестра не умерла. Не своей смертью, ясное дело. Но связь-то осталась. Долги остались. И теперь всё это висит на Алёне.

Ветер кинул в нас пригоршню снега, закрутил позёмку. Где-то совсем близко прокричала ворона.

— А ты откуда это всё знаешь? — спросила я.

— Ну так я одного «кредитора» порвал и всё это увидал.

— Ясно.

— Так звони Матрёне, — повторил Исмаил, вставая и стряхивая с себя крошки. — Она в этих родовых делах, как рыба в воде. Пусть совет даст какой, может, чего придумает. А я пока по округе пройдусь, погляжу, не осталось ли кого из ночных гостей.

Он забрал остатки сала и хлеб, кивнул мне на прощанье и медленно зашагал в сторону бескрайней степи, его мощная фигура быстро растворилась в утренней дымке.

Я осталась сидеть на тёплой лавке, сжимая в руках почти полную бутылку. Рассвет разгорался, но на душе было тревожно и холодно. Проклятый род. Тёмная сестра, мелочные родственники. Расплата. Не стала дальше рассиживаться, развернулась и потопала домой.

В тёплой кухне достала телефон. Набрала знакомый номер. Трубку взяли сразу, словно меня ждали с той стороны.

— Алё? — хриплый голос, простуженный. — Это кто?

— Дед Пихто, — выдала я. — Матрёна, не узнала? Это Агнета.

На том конце провода послышался тяжёлый вздох.

— Ты чего, заболела, что ли? — с тревогой спросила я.

— Да полночи не спала, сны всякие тревожные снились, а с утра вот ты позвонила.

— Хватит хандрить, — строго сказала я.

— Едь, милая, ко мне. Только захвати... да ты сама знаешь, что захватить.

Связь прервалась.

— Что-то бабушка моя пригорюнилась, — покачала я головой. — А чего захватить-то?

Я опустила телефон и посмотрела на стоящую на столе бутылку самогонки.

— Ну, я даже и не знаю, — протянула я. — У меня там народ спит в летней кухне, а я поеду с утра пораньше самогонку пить. Но я-то могу её и не пить, а просто посидеть и послушать бабушку.

Набрала полный пакет всякого вкусного, отлила в чекушку самогонки, взяла на всякий случай фирменный сидр и собралась к Матрёне.

Из комнаты вышла зевающая Катерина.

— Мама, ты куда собралась с утра пораньше?

— К Матрёне поеду. Если эти проснутся, то накорми их и мне позвони. Я приеду.

— А ты чего пила уже? — Катя увидела на столе стоящую рюмку, а на полу пустую бутылку.

— Нет, это помощники праздновали хорошо выполненную работу, — ответила я.

— Ого, они ещё и пьют, — удивилась она.

— Ещё как пьют, — хмыкнула я. — Славка проснётся, отправь его в летнюю кухню, чтобы печку затопил. Ладно, не надо, сейчас я сама всё сделаю, а то пацан в школу опоздает.

— Да ладно, мама Агнета, я сам, — сонный голос раздался из-за угла. На пороге кухни стоял Славка, взъерошенный и в помятой пижаме. — Я уже встал. В школу не опоздаю.

Он потянулся, зевнул во весь рот и уставился на бутылку на полу.

— Это кто так отжёг? Папа у нас вроде не любитель?

— Помощники, — хором ответили мы с Катей.

Славка поднял брови, но спрашивать не стал. В нашей семье уже привыкли к странным объяснениям.

— Ладно, я печку растоплю, — он потянулся за растопкой. — Только чаю сперва...

Я кивнула, проверяя, всё ли в пакете лежит. Самогон, сидр, сало, огурцы, банка мёда с пасеки — стандартный набор для визита к Матрёне.

Вышла на крыльцо. Утро было морозным, искристым. Воздух звенел от тишины и холода. Где-то вдали, за степью, над крышей Матрёниной избы поднимался дымок — значит, уже ждала.

Подошла к старенькому «крокодильчику», сунула пакет на заднее сиденье и села за руль. Двигатель заурчал нехотя, но завелся с пол-оборота.

— Ну, поехали разбираться с родовыми проклятиями, — пробормотала я, включая первую передачу.

Машина рывком тронулась с места, оставляя за собой два ровных следа на свежевыпавшем снегу.

Деревня просыпалась. Где-то хлопнула калитка, залаяла собака. Обычное утро.

Только теперь я знала, что за этой обычной суетой скрывается старая, как мир, история — про долги, которые рано или поздно приходится платить.

Без запроса ничего делать нельзя

Быстро доехала до Матрены. Около забора чистил снег большой бес Лешка. Он посмотрел на меня суровым взглядом и одним махом очистил площадку около дома, чтобы я могла спокойно поставить машину.

— Благодарю тебя, — проговорила я, выходя из машины.

Открыла банку с солеными огурцами, подцепила один и протянула ему в качестве угощения. Он подхватил его своими лапищами и быстро схрумал, посмотрел на меня жалостливыми глазами. Пришлось вытаскивать еще один.

— Ты видела, нет, ты видела? — долетел до меня возмущенный голос Матрены. — Мне тут на заборе тоже табличку повесить «В зоопарке зверей не кормить»?

— Я его не кормлю, а благодарю, — ответила я, закрывая крышку у банки и вытирая руки платочком.

— Моими огурцами она его кормит.

— Они еще не твои, — со смехом ответила я. — Я их пока тебе не принесла.

— Так неси скорей, а то по дороге еще какую-нибудь белочку встретишь и решишь еще её угостить, — Матрена помахала мне руками. — Вечно все контролировать надо. И не смей ему наливать самогонки.

— У меня рюмки нет, — рассмеялась я.

— У меня есть, — в руках у беса появился граненный стакан.

— Это за какие такие заслуги тебя надо самогонкой поить?

Матрена подхватила веник и как была в тапках, так и побежала по тропинке к калитке.

Лешка ловко увернулся от веника, причём сделал это с грацией, неожиданной для такого здоровяка. Стакан чудесным образом исчез.

— За очистку территории от снега! — рявкнул он, отскакивая за машину. — И за охрану периметра! В прошлый вторник шныряли тут двое подозрительных — я их в сугроб загнал!

Матрёна, пыхтя, опустила веник.

— В сугроб… А не надо было их в сугроб загонять, надо было ко мне привести! Может, это учетчики с «Водоканала» были или из «Энергии»!

Бес почесал затылок мощной лапищей.

— А… Не подумал. Но они так странно пахли, бабушка. Серой и перегаром. Не как водоканальщики.

— А чем они, по-твоему, должны были пахнуть? Канализацией?

Я не выдержала и фыркнула. Матрёна бросила на меня убийственный взгляд, потом махнула рукой и повернулась к дому.

— Ладно, иди уж, заходи, согревайся. А ты, — она ткнула веником в сторону Лешки, — чтобы больше никаких стаканов! И снег чисть тихо, а то думать мешаешь.

Лешка виновато потупился и снова принялся за работу, теперь уже почти бесшумно.

Войдя в тёплую, пропахшую травами и пирогами избу, я выдохнула. Здесь было по-настоящему уютно и безопасно. Я стащила с себя пуховик и разулась.

— Садись, рассказывай, — Матрёна поставила на стол чайник и две огромные чашки. — Чай с малиной заварила, сама ягоды собирала. А ты чего мне там принесла?

— Вот чуток самогонки, огурцы соленые, мед, сидр, — я стала все выставлять на стол.

Тут же рядом возник Коловерша и стал что-то записывать в блокнот, словно ведя учет принесенному. Я ему протянула конфетку. Он деловито подхватил ее маленькими пальчиками, покрутил перед носом, тут же снова что-то записал в блокнот и запихнул ее в себя, не разворачивая обертки.

— Нажремся? — спросила Матрена, крутя бутылку с сидром.

— Нельзя мне, у меня пациенты в доме, — мотнула я головой.

— Спят?

— Пока вроде спят.

— Тогда потом нажремся, — вздохнула она, убирая бутылки в шкафчик. — На самогонке вишню замороженную буду настаивать. Наливку сделаю. Давай рассказывай, чего там у тебя за клиенты такие. Чего душеньку беспокоит?

— Может, ты первая? — спросила я.

— Потом. После твоих рассказов, а то, может, и не буду, решу, что и не проблемы у меня вовсе, — проговорила Матрена, отпивая из чашки. — Печенье свежее, угощайся. Сама пекла.

Я кивнула и начала рассказывать. Всё подряд: про Алёну, про снятую печать, про ночных гостей, про Шелби и его намеки, про слова Исмаила о проклятом роде и тёмной сестре.

Матрёна слушала, не перебивая, попивая чай. Её лицо становилось всё серьёзнее и мрачнее. Рядом устроился Коловерша. Он периодически ойкал и прикрывал ладошкой рот в ужасе.

Когда я закончила, она долго молчала, смотря на чаинки в чае.

— Всё хуже, чем я думала, — наконец выдохнула она. — Исмаил прав. Род проклятый, долги тяжёлые. И теперь всё это на бедную девку свалилось.

Она отпила чаю и посмотрела на меня прямо.

— Надо вызывать. Ту, самую первую. Ту, с чего всё началось.

У меня по спине пробежал холодок.

— Тёмную сестру? Но она же мёртвая.

Матрёна усмехнулась — сухо и беззвучно.

— Мёртвая-то мёртвая. Да только такие, как она, редко по-настоящему уходят. Особенно если за душой столько грехов да невыполненных обещаний. Она где-то здесь, рядом. Ждёт своего часа.

— Мне Шелби запретил в это дело впрягаться.

— Да и я тебе не дам за него браться, — кивнула бабушка. — Можно, конечно, почистить от всякой мелочевки род, но самое главное так и останется. Самое главное — это договор. Тот самый, что её тёмная прапрабабка заключила. Он — корень. Пока он цел, всё остальное — как сорняки: выполол одни, другие вырастут.

Она встала и подошла к старому резному сундуку.

— Поможешь мне ритуал подготовить. Вызовем её, поговорим по-хорошему. Узнаем, чего она хочет и как с этим договором быть.

Она открыла сундук. Оттуда пахнуло пылью, полынью и чем-то таким древним, что волосы на голове зашевелились.

— А если она не захочет говорить по-хорошему? — осторожно спросила я.

Матрёна достала из сундука чёрную свечу и свиток.

— Тогда, — сказала она твёрдо, — поговорим по-плохому. У меня и на этот случай методы есть.

— Я, конечно, не такая опытная, как ты, но я считаю, что без запроса работать не стоит, — поморщилась я.

— Вот точно, что-то я совсем старая стала, такую вещь важную пропустила. Вот что значит давно с людьми не работать.

Она всё вернула на место. Коловерша быстро захлопнул сундук с таким видом, будто кто-то на его содержимое покушается и в одно мгновение все себе утащит.

— Совсем из ума выжила, — проворчала она себе под нос, поворачиваясь ко мне. — Спасибо, что поправила. Без спросу лезть в чужой род — верный путь на тот свет. И не самой приятной дорогой. А я пока передумала помирать, у меня еще тут дел полно.

Она вернулась к столу, села и отхлебнула чаю, смотря на меня уже с другим, более ясным взглядом.

— Правильно ты сказала. Порядок есть порядок. Сначала — запрос. Алёна должна сама попросить о помощи, осознанно. Без этого мы — просто воры, ломящиеся в чужую дверь. Её воля — ключ.

Она потянулась за ещё одним печеньем, обдумывая.

— Вот что. Поезжай обратно. Поговори с девкой. Объясни всё как есть. Про долги, про угрозу, про то, что мы можем сделать и какую цену, возможно, придётся заплатить. Если согласится — вези её ко мне. Сама. Без её воли и желания мы тут вчетвером с Лешкой хоть танцы с бубном устраивай — ничего не выйдет. Только зло спровоцируем.

Я кивнула, чувствуя, как камень с души свалился. Мысль о том, чтобы без спросу лезть в чужую судьбу, меня тоже смущала.

— Поняла. Поеду, поговорю.

— И смотри, — Матрёна указала на меня пальцем, — не пугай её. Не дави. Просто расскажи. Решение должно быть её. Иначе всё это бессмысленно.

Коловерша тут же скопировал ее жесты и выражение лица.

— Вот шебутной, — не выдержала она и сердито на него зыркнула, а потом мягко улыбнулась.

Я допила чай, собралась. Уже у порога обернулась.

— Матрёна, а если она откажется? Если испугается и скажет «нет»?

Бабулька взглянула куда-то вдаль, за окно, где Лешка тихо и послушно сгребал снег.

— Тогда это будет её выбор. И её судьба. Наша задача — дать выбор, а не решать за неё. Теперь иди. Не гони.

Я вышла на крыльцо. Воздух снова звенел от мороза. В голове все было ясно, все мысли находились на своих полочках.

Лешка молча кивнул мне на прощанье, убирая лопату. Никаких стаканов он уже не доставал.

Я села в машину и завела мотор. Теперь мне предстоял самый трудный разговор — разговор с Алёной. Разговор, от которого всё и зависело. А еще мне надо было убедить Шелби, что вся эта затея для меня не так опасна.