Глава 50–51

Это было феерично

Мы загнали чудовище в одну из больших комнат заброшенного особняка, и то, что перед нами предстало, заставило меня на мгновение замереть.

Это был бальный зал. Или когда-то им был. Гигантское пространство с вспученным паркетным полом, который теперь был покрыт толстым мутным слоем льда, словно каток. По стенам тянулись бра, но вместо хрустальных висюлек с них свисали гроздья ледяных сосулек, зловеще поблёскивавших в свете нашего «камина». Высоченные арочные окна, заложенные изнутри досками, пропускали лишь редкие тонкие лучи, в которых кружилась ледяная пыль.

Но самое жуткое было в центре. Из потолка низвергался массивный ледяной сталагмит, сросшийся со своим двойником, поднявшимся с пола. Они образовали ледяную колонну, и внутри неё, словно в саркофаге, стояла человеческая фигура. Женщина в истлевшем бальном платье, её лицо и руки были идеально сохранены льдом — маска вечного ужаса и боли на бледном лице, безглазые глазницы устремлены в потолок. Вокруг её ног вились бледные, замороженные в движении клочья тумана — меньшие версии нашего преследователя.

Чудовище, загнанное в угол, отползло к этой ледяной гробнице. Оно будто истекало, его туманная плоть капала на пол и тут же замерзала, добавляя новые слои к ледяному подиуму. Воздух в комнате был густым и мёртвым, вымораживающим лёгкие. Это было его логово. Его сердце. И оно защищало его с отчаянием смертельно раненного зверя.

— Это что еще такое? — прохрипела я.

Мои связки перехватило от холода, и разговаривать я уже нормально не могла.

Шелби, стоявший рядом, внезапно замер. Вся его бравада куда-то испарилась. Он смотрел на ледяную фигуру с непривычным для него выражением — ошеломлённым узнаванием.

— Лизавета, — тихо произнёс он, и его голос прозвучал чуждо, почти по-человечески. — Дочь Ермолаева.

Он сделал шаг вперёд, и его теплое сияние дрогнуло.

— Это была не шутка. Не просто байка про чернокнижника, — он говорил больше сам с собой, глядя на замурованную в лёд фигуру. — Он действительно пытался вызвать кого-то. Что-то из иного. Но оно вырвалось и забрало её. Не её душу. Её страх. Её одиночество. Всю ту боль, что копилась в этих стенах. И всё это обрело форму.

Он обернулся ко мне, и в его глазах плясали отблески ледяного ада.

— Это не просто чудовище, Агнета. Это её кошмар. Кошмар, который стал самостоятельным и который не хочет отпускать свою хозяйку. Он кормится им уже сто двадцать лет.

— Ты хочешь сказать, что вот это вот стоит тут сто двадцать лет? И за это время его никто не увидел, не попытался разнести, изучить, похоронить? — я с удивлением на него посмотрела.

Шелби горько усмехнулся.

— Ну как тебе сказать. Люди здесь бывали. Слуги, забредшие путники, потом мародёры. Только они не видели её. Они видели то, что чудовище хотело им показать. Им мерещились тени, они слышали шаги, их охватывал леденящий ужас. Они бежали, не оглядываясь. А те, кто оставался надолго… — он кивнул в сторону угла, где из-под льда торчали несколько почерневших костей, — становились частью декораций. Мороз не оставляет следов, а страх отлично отпугивает любопытных. Вечный холод даже в летний зной.

Он повернулся к колонне и протянул свою когтистую лапу.

— Но сейчас всё кончится. Ему не спрятаться. Потому что мы видим. Мы видим его настоящую суть, — зарычал Шелби.

Чудовище, будто почувствовав угрозу, завыло, и стены зала ответили ему гулким эхом. Лёд на полу пополз к нашим ногам, пытаясь схватить и утянуть в вечную мерзлоту.

В одно мгновение чудовище рассыпалось, и вокруг нас закружили призраки. Но это были не те призрачные души, что мы видели раньше. Это были отголоски — яркие, болезненные вспышки прошлого.

Перед нами промелькнула девочка в белом платье, бегущая по коридору со смехом. Затем та же девочка, плачущая в темной комнате. Женщина, что-то яростно кричащая на мужчину в сюртуке. Старый слуга, украдкой крестящийся при виде хозяина.

Каждый призрак был заряжен эмоцией — обидой, тоской, яростью, страхом. Они носились по залу, сталкивались, пронзали нас насквозь, оставляя в душе ледяные осколки чужих переживаний.

— Оно распалось на составляющие! — воскликнула я, едва уворачиваясь от пролетевшего рядом со мной образа плачущей Лизаветы. — Оно было соткано из этого всего! Оно — сама боль этого дома.

Я вскинула косу. Лезвие, до этого пытавшееся светиться тёплым светом, теперь вспыхнуло ослепительно-белым, почти ядерным пламенем. Это был не солнечный луч, а концентрированная ярость, обращённая против самой сути распада.

Больше я не стала уворачиваться от следующих призрачных видений. Наоборот, я шагнула навстречу вихрю из обид и страхов, вонзила в самую его сердцевину лезвие своей косы.

Раздался звук, похожий на треск ломающегося стекла. Пролетавший мимо меня образ плачущей Лизаветы не просто рассеялся — он взорвался миллиардом ледяных осколков, которые тут же испарились в адском жаре. Яростный крик её отца был поглощён рёвом пламени. Страх слуг обратился в пар.

Я выжигала. Выжигала дотла. Я шла по залу, и за моей спиной оставалась не тишина, а чистое, пустое пространство, свободное от скверны этих воспоминаний. Лёд на стенах не таял, а взрывался, обращаясь в пыль. Холод не отступал — он испарялся.

Шелби, наблюдая за этим, медленно опустил руки. На его лице застыло нечто среднее между шоком и восхищением.

— Вот чёрт... — прошептал он. — А я-то думал, мои методы радикальны...

Дошла до ледяной колонны. Существо, её кошмарный страж, попыталось собраться вновь, протянув ко мне щупальца из инея и ужаса. Я описала широкий круг вокруг себя. Не стала придумывать изящного заклинания, а просто вложила в клинок всю свою волю, всю свою силу и рубанула по основанию.

Колонна не распалась. Она испарилась. Фигура Лизаветы внутри исчезла, не успев издать звука. Последний, оглушительный вопль, вобравший в себя всё горе ста двадцати лет, вырвался из небытия и тут же был поглощён всепожирающим пламенем.

Внезапно воцарилась тишина. Настоящая, без эха. В зале не осталось ни льда, ни призраков, ни намёка на холод. Только обугленные стены и пар, поднимающийся с раскалённого пола.

— Иногда, — сказала я, и мой голос снова стал обычным, — чтобы успокоить боль, её нужно не лечить, а вырезать. Как раковую опухоль.

Он смотрел на меня с новым, неузнаваемым выражением.

— Периодически напоминай мне никогда не вызывать у тебя гнев, — наконец выдохнул он. — Это было феерично и эффектно, настоящее шоу.

Я повернулась к Шелби, всё ещё держа в руках пышущую жаром косу. Воздух шипел, соприкасаясь с раскалённым металлом.

— Я старалась, — ухмыльнулась я.

Он обвёл взглядом зал. От ледяного кошмара не осталось и следа — только обугленные стены, потрескавшийся от жара паркет и стелющийся по полу пар. Даже призрачный холод был выжжен дотла.

— Ну что, — я сложила косу, и она с тихим щелчком вернулась к размеру брелока. — Прогулка удалась. Теперь ты доволен?

Шелби вытер несуществующую испарину со лба.

— Более чем. Получил и эстетическое наслаждение, и пищу для размышлений. Например, о том, что мои методы могут быть слишком милосердными по сравнению с некоторыми. — Он подошёл ко мне и хитро подмигнул. — Но признай, скучно не было.

— Не было, — согласилась я, направляясь к выходу. За моей спиной с глухим стуком обрушилась одна из почерневших балок. — Но в следующий раз, когда тебе станет скучно, предлагаю сходить в кино.

Он рассмеялся, и его смех эхом разнёсся по пустому, наконец-то безмолвному дому.

— Обещаю подумать. Но знаешь, — он догнал меня, и мы вместе вышли на морозный воздух, — после такого зрелища любой блокбастер покажется пресным. Ты задала высокую планку, госпожа Агнета.

Я лишь покачала головой, садясь в «Крокодильчик». Похоже, мои выходные окончательно превратились в нечто большее, чем просто гадание на картах. И, к своему удивлению, я была не против.

Это надо запечатлеть

Мы молча ехали обратно в «Крокодильчике». Снег за окном казался теперь таким чистым и безобидным после той ледяной жути, что мы только что выжгли.

— Знаешь, — нарушил тишину Шелби, — а ведь ты могла бы оставить там хоть немного ледышек. Для антуража. Теперь же дом выглядит как простая, ничем не примечательная развалина. Пропал весь шарм.

— Если хочешь, можешь вернуться и нарисовать на стенах вензеля, — предложила я, глядя на проносящиеся за окном заснеженные поля. — Для восстановления атмосферы.

Он фыркнул, но был весьма собой доволен.

Когда мы подъехали к дому, на пороге нас ждала Катя. Она скрестила руки на груди и смотрела на нас с тем особым выражением, которое бывает только у тех, кого оставляют дома, пока сами ходят по ледяным призрачным чертогам и прочим интересным местам.

— Ну что, развлеклись? Опять без меня какое-то дело проворачивали? — спросила она, окидывая нас оценивающим взглядом.

— Мы просто подышали свежим воздухом, — невозмутимо сказала я, проходя внутрь.

— И выжгли парочку вековых кошмаров, — добавил Шелби, снимая пальто и аккуратно вешая его на вешалку, которой до этого не существовало. — Мелочи, быт. Ничего интересного.

Катя покачала головой и ушла на кухню, что-то бурча про «ненормальных» и «где мой успокоительный чай».

Я налила себе горячего чая, подхватила несколько конфеток из вазочки и поднялась к себе наверх. На столе всё ещё лежали карты Таро. Они лежали смирно, никакие Дьяволы не выпрыгивали. Я перевернула верхнюю карту.

Оттуда смотрела на меня Умеренность. Символ гармонии, исцеления и осторожности. Я усмехнулась и положила карту обратно. Немного опоздала подсказка.

Шелби заглянул через моё плечо.

— Умеренность? — он хмыкнул. — Ну, знаешь, иногда чтобы восстановить равновесие, нужно сначала хорошенько качнуть маятник. Так что, по-моему, мы всё сделали правильно.

— Да, правильно, — кивнула я. — Там было много душ.

— Много душ, много воспоминаний, много боли и страданий. Гиблое место, — согласился со мной Шелби. — Иногда надо выгуливать косу, иначе я могу лишиться работы, а ты перейдёшь в стадию призрачного жнеца.

— Это тебе там сказали? — я показала пальцем наверх.

— Нет, это я и так знаю. Куда деваться, ты сама выбрала себе такую работу.

— Я её не выбирала, — покачала я головой. — Так вышло. Схватила первое попавшееся орудие.

— Ага, ты не выбирала, — усмехнулся Шелби. — Она сама тебе в руки прыгнула. Ладно, отдыхай.

Он исчез из кабинета. Я осталась стоять у стола, глядя на карты. За окном начинало темнеть. В доме пахло чаем и привычным уютом. И где-то там, далеко, стоял теперь пустой, прожжённый дом, навсегда свободный от своего прошлого.

Да, возможно, Умеренность была права. Но иногда единственный способ обрести покой — это сначала устроить небольшой апокалипсис. И с этим, как я поняла, у меня всё было в полном порядке.

Отошла от окна и прилегла на диван, накрывшись пледом. Сегодняшний «апокалипсис» отнял больше сил, чем я думала. Веки налились свинцом, а за окном, в тёплом свете фонаря, падал снег — обычный, тихий, почти зимний и никому не угрожающий.

Сквозь сон слышала, как семья собирается за столом, как переговаривается между собой, обсуждая события сегодняшнего дня.

— Я полежу ещё пять минут и спущусь к ним, — подумала я.

Пять минут растянулись в сладкой, тяжёлой дремоте. Сквозь тонкую пелену сна слышались, как в доме затихают звуки — стихают голоса, приглушается свет. Никто не пришёл будить меня. Все понимали, что я сегодня опять работала и мне нужен отдых.

Я провалилась в сон без сновидений, глубокий и восстанавливающий, как погружение в тёплую воду. И проснулась от тихого скрежета.

Открыв глаза, я увидела Шелби. Он сидел в кресле напротив, при свете одной лишь настольной лампы, и что-то рисовал в альбоме разными карандашами.

— Что ты делаешь? — спросила я.

Шелби не отрывался от альбома, его рука плавно выводила линии.

— Зарисовываю для памяти. Сегодняшний сюжет был слишком живописным, чтобы забыть.

Он перевернул альбом в мою сторону. На странице был изображён чёткий эскиз: моя фигура с косой в центре вихря из распадающихся призраков, с развевающимися волосами и горящим взглядом. Ледяная колонна на заднем плане трескалась под напором адского пламени. Вся сцена была залита драматичными тенями и динамикой.

— Это же... я, — неуверенно произнесла я.

— Ага. В своём лучшем проявлении. Назвал «Апокалипсис в бальном зале». Или «Вальс с косой». Ещё не решил, — он критически посмотрел на рисунок. — Не совсем удалось передать выражение твоего лица в момент, когда ты решила, что выжигание — это самый верный ответ на экзистенциальную угрозу. Но в целом, неплохо.

— Чего? — переспросила я, посмотрев на него с удивлением. — Ты даже такие слова знаешь?

— Приходилось бывать на лекциях по философии, — улыбнулся он. — А вот это как тебе?

Шелби перевернул страницу и показал всю жуткую красоту бального зала, до того, как я приложила свои руки и косу. Я замерла, глядя на новый рисунок. Это было то самое логово, но увиденное глазами художника, завороженного его мрачным великолепием. Ледяная колонна с заточенной внутри Лизаветой была выписана с леденящей душу детализацией — каждый изгиб инея, каждый складок застывшего платья, маска ужаса на её лице. Призрачные тени вились у её ног не как безликая угроза, а как участники какого-то жуткого, замершего балета. Свет от его синего пламени причудливо преломлялся в ледяных сосульках, создавая иллюзию праздника, обернувшегося кошмаром.

— Ты видишь красоту в таком? — тихо спросила я.

— Всё, что создано с полной самоотдачей, будь то любовь, ненависть или чистый ужас, обладает своей эстетикой, — так же тихо ответил он, проводя пальцем по изображению застывшей фигуры. — Это был её памятник. Уродливый, больной, но… монументальный. Жаль, что его пришлось снести.

Он снова перевернул страницу, и я увидела третий рисунок. На нём был изображён наш «Крокодильчик», одиноко стоящий на фоне заснеженных полей, а из трубы дома Ермолаева поднимался не дым, а столб чистого, белого света, уходящий в тёмное небо.

— А это что? — не поняла я.

— Освобождение, — просто сказал Шелби. — Так это выглядело извне. Не взрыв и не пожар. Просто свет, уходящий домой.

Он закрыл альбом и посмотрел на меня.

— У каждого события три стороны. Твоя — действие. Моя — наблюдение. И его — собственная, внутренняя правда. Я стараюсь зарисовывать все три. Чтобы память была полной.

— И зачем тебе это? — спросила я. — Чтобы пугать других демонов?

— О, нет, — он снова принялся за штриховку. — Это для моей личной коллекции. Называется «Работа с клиентом: самые запоминающиеся случаи». У меня тут уже есть парочка твоих ранних шедевров. Помнишь, того дядьку, который хотел украсть у тебя кольцо?

— Это, когда мы к нему через астрал приходили? — улыбнулась я. — Я там выглядела, как Алиса из Зазеркалья, но только с кроличьими ушками.

— Совершенно верно, — кивнул Шелби. — Ещё у меня есть рисунки Мары и её жуткого зеркала, Исмаила, когда он был трёхглавым псом.

— А он разве им был? — удивилась я.

— Не важно, я художник, я так вижу, — махнул он рукой.

— Ясно. В общем, ты рисуешь на досуге.

— Совершенно верно. Хобби, так сказать.

Я снова прилегла, глядя в потолок. Демон-художник. Почему бы и нет? В конце концов, это было куда безобиднее, чем большинство его обычных занятий.

— Ладно, — вздохнула я. — Только, пожалуйста, не выставляй это на всеобщее обозрение.

— Обещаю, — сказал он, и в его голосе послышались знакомые нотки коварства. — Это будет наш маленький секрет. И, возможно, материал для будущих мемуаров. «Мои годы с Агнетой: искусство и апокалипсис».

— Оставь мне парочку рисунков, — попросила я.

— Да, пожалуйста, я себе ещё нарисую. Спи, Агнета, — проговорил он, и в его голосе не было ни насмешки, ни лукавства. — Завтра нарисуем что-нибудь повеселее. Может, ту самую блондинку из совета дома. Если, конечно, она существует.

Он исчез, оставив альбом на стуле. Я ещё долго лежала без сна, глядя в потолок и думая о том, что у апокалипсиса, оказывается, может быть свой летописец. И это было почти так же странно, как и всё остальное в моей жизни.

Конец 13-ой книги