Глава 48–49

Скучно ему

— Скучно, — протянул знакомый голос над ухом.

Я в это время была сосредоточена на картах. Расклад на ближайшее будущее упрямо показывал одно и то же уже третий раз — Перевёрнутую Башню, за ней Шута, а венчала всё Десятка Мечей. Не самый обнадёживающий прогноз.

— Мне не скучно, — ответила я, сосредоточенно выкладывая сверху очередную карту из другой колоды Таро, пытаясь «перебить» неудачное предсказание.

— Давай кого-нибудь покошмарим, — настойчиво предложил он.

В кресле напротив меня возник Шелби. Он был в своём привычном облике, но сегодня его элегантность казалась нарочитой, а в глазах плескалось самое настоящее демонское нетерпение. Он взял со стола карту Шута и принялся вертеть её в длинных пальцах.

— Ну посмотри на это, — он ткнул картой в мой расклад. — Тоска зелёная. Разрушение, глупые поступки и полный крах. Предсказуемо, скучно, без изюминки. А ведь можно сделать всё это наглядным. Устроить маленькое представление. Например, тому самому новому мажору-застройщику, который вырубает парк. Или этой ядовитой блондинке из совета дома, которая снова оставила жалобу на твоего кота.

— Ты белены объелся, или сериалов на пятом канале пересмотрел, или в аду перегрелся? Какой мажор-застройщик и какая блондинка? — я с удивлением на него посмотрела. — Что за странные фантазии?

— Ой, ну даже помечтать нельзя? А то нет на белом свете мажоров-застройщиков, вырубающих парк и глупых блондинок, терроризирующих весь подъезд.

Я вздохнула, собирая карты в стопку. Шелби в состоянии скуки был опаснее, чем в состоянии целенаправленного злодейства.

— Я не занимаюсь террором из-за плохого настроения. И тем более из-за твоего, тем более незнакомых людей.

— Ох, какая принципиальная, — он скривил губы в преувеличенной гримасе. — Но я же не предлагаю ничего такого смертельного. Просто маленькие, стильные неприятности. Чтобы жизнь мёдом не казалась. Ну пожааалуйста? — он посмотрел на меня так, как будто был не падшим духом, а щенком, которого не взяли на прогулку.

Внезапно в раскладе, который я уже собрала, одна карта сама выскользнула из стопки и упала рубашкой вверх на стол. Я перевернула её.

Дьявол.

Я посмотрела на Шелби. Он невинно поднял брови.

— Само просится, ты не находишь?

— Не нахожу, — я помотала головой. — А ты мне мешаешь работать.

— Ладно, если ты не хочешь никому пакостить, то может сгоняем куда-нибудь, погуляем? — предложил он.

— Сгоняем? — я снова стала раскладывать карты на столе.

— Ну, да, воздухом подышим. Март месяц все же, весна скоро, надо последние зимние денечки отгулять.

— Да мне как-то и дома хорошо, — я снова уставилась на карты. — Здесь тепло и за нос мороз не кусает.

— Косу твою выгуляем, — Шелби, видно, решил, что это козырь.

— О как, — я оторвалась от карт и посмотрела на него. — А что с ней не так?

— Скучает она! — с неподдельным энтузиазмом заявил Шелби. — Лежит у тебя в потайной комнате, в футляре, пылится. А ведь это не просто железка. Ей нужны впечатления. Шепот ветра в лезвии, лунный свет на клинке… Ну или хотя бы чей-нибудь испуганный вопль, когда она неожиданно возникнет из темноты. Это же поэзия!

Я не могла сдержать улыбку. Его попытки выманить меня из дома становились все изобретательнее.

— Так ты о её душе печешься? О душе моей боевой косы?

— А ты о чём подумала? — он приложил руку к сердцу с видом оскорбленной невинности. — Я же не предлагаю ничего противозаконного. Просто прогулка. Ночь, лес, звёзды… Ну, и коса на плече для антуража. Для эстетики! Ещё можно надеть чёрный плащ, так сказать для полноты картины.

В его глазах плясали те самые «чёртики», которые всегда появлялись, когда он был особенно доволен своей идеей.

— И куда именно мы с этой эстетикой отправимся?

— О! — Он оживился, словно только и ждал этого вопроса. — Есть одно местечко. Старый дом на Чёрной речке. Говорят, там по ночам огни видны, а местные мнительные жители обходят его стороной. Должно быть… уютно.

Я посмотрела на карту Дьявола, всё ещё лежавшую на столе, потом на его полное надежды лицо. Сопротивляться было бесполезно. Эта демоническая неугомонность в конце концов заразила и меня.

— Ладно, — сдалась я, поднимаясь с кресла. — Ты мне всё равно работать не дашь. Но только погулять. Никого не пугать и не кошмарить.

— Естественно! — он тут же вскочил со своего места. — Кто я такой, чтобы нарушать покой честных граждан? Я всего лишь скромный ценитель ночных пейзажей.

— Но ночью я туда не пойду, — я сердито на него глянула.

— Тогда пойдём сейчас.

Шелби махнул рукой, и карты, разложенные на столе, собрались в ровные стопочки.

Я предупредила Катю, что собираюсь прогуляться, и пошла одеваться. Через десять минут я стояла на пороге, с косой в кармане. Шелби, уже ждавший меня во дворе, с одобрением кивнул.

— Вот это да! Готовый образ для обложки альбома в стиле «фолк-хоррор». Поехали?

— Не такая я уж и страшная, — проворчала я.

— Я просто представил тебя с косой на плече. Навигатор я настроил, крокодильчик прогрел. Погнали?

— Погнали, — кивнула я.

Я уселась за руль, нажала на педаль газа и медленно покатила по проселочной дороге.

Шелби, нарушая тишину, насвистывал какую-то бесшабашную мелодию, резко контрастирующую с унылым пейзажем.

— Так что это за место? — спросила я, наконец. — И почему «уютно»?

— О, это местная достопримечательность! — оживился он. — Дом купца Ермолаева. Построен в позапрошлом веке. Говорят, купец был скрягой и чернокнижником. Спрятал где-то в доме свои сокровища, а чтобы их охраняли, провёл не самые приятные ритуалы. С тех пор там иногда видны огни, слышны шаги. Ничего серьёзного, просто атмосфера.

Я посмотрела на него с укором.

— Ты заманил меня на место предполагаемого ритуала, чтобы «просто погулять»?

— Ну а что? — он искренне удивился. — Ритуал был сто двадцать лет назад. Сейчас там просто приятное заброшенное место. И посмотри, какая эстетика!

Он указал вперёд. Из-за поворота показался двухэтажный особняк. Дом и правда был красивым, даже в запустении. Резные наличники, кружевной кованый балкон. Но красота эта была мертвой. Окна зияли чёрными провалами, кое-где обвалилась штукатурка, обнажив почерневшее дерево, а на стене было написано похабное слово. И над всем этим витал тяжёлый, неподвижный воздух.

Шелби заглушил двигатель. Тишина, наступившая после тарахтения «Крокодильчика», была оглушительной.

— Ну? — он повернулся ко мне, сияя. — Правда же, уютно?

— Как на кладбище. Ты испорченный товарищ, — констатировала я, вылезая из машины.

— Так я и не отрицаю, — хохотнул он. — Каждый видит красоту в чём-то своём, я, например, в запустении.

Я достала из кармана брелок с косой. Лёгким движением запястья встряхнула её — и сталь с тихим шелестом развернулась в полноценное оружие, сверкая на фоне унылого дня.

— О! — восхищённо ахнул Шелби. — Вот теперь картинка сложилась! Идеальный контраст: хрупкая девушка и орудие смерти на фоне декадентских руин. Шедевр. Давай сфоткаю на память?

Я не ответила, подходя ближе. Дом молчал. Но это была не пустая тишина заброшки. Она была плотной, настороженной, будто дом затаил дыхание и внимательно следил за нами.

— Чувствуешь? — прошептал Шелби, подходя вплотную.

— Пусто, — ответила я, вслушиваясь в ощущения. — Но не мертво. Как будто кто-то только что вышел и скоро вернётся.

Внезапно на втором этаже, в одном из чёрных оконных проёмов, мелькнуло бледное пятно. Словно лицо или чье-то платье. И исчезло.

Шелби довольно ухмыльнулся.

— А вот и местные… жильцы. Ну что, госпожа Агнета, всё ещё хотите просто погулять?

— Не поверишь, но я бы предпочла просто погулять или посидеть дома около тёплого бока печи.

— Я в тебе и не сомневался, — хмыкнул он. — Вперёд, на развалины?!

Я посмотрела на него тяжелым взглядом и ничего не ответила.

Обитатели заброшенного особняка

— Вперёд на развалины?! — с неподдельным энтузиазмом воскликнул Шелби, делая широкий жест в сторону особняка.

Я вздохнула, но шагнула за калитку, которая с сухим скрежетом отломилась и с треском упала в снежные барханы. Двор утопал в сугробах, из-под которых торчали скелеты бурьяна. Сломанный грузовой прицеп образовывал заснеженный холм. Сквозь него проросли какие-то деревца.

— Осторожнее, — бросил Шелби, с лёгкостью проваливаясь по колено в снег и тут же выныривая. — Местный ландшафт любит сюрпризы. Вроде незаметных ям и ледяных корок. Добавляет остроты впечатлений.

— Спасибо, что предупредил, — проворчала я, осторожно пробираясь за ним следом. Коса в моей руке мерно покачивалась, оставляя на снегу тонкие разрезы.

Мы подошли к парадному входу. Массивная дубовая дверь с оторванными петлями прислонилась к дверному косяку, открывая чёрный провал внутрь. Оттуда тянуло ледяным сквозняком, пахнущим сыростью, плесенью и вековой пылью.

— Ого, и даже никто не спер, — удивилась я на стоящую рядом дверь и провела по ее ледяной поверхности рукой.

— Желательно ничего тут не трогать, — предупредил меня он. — Хотя бы руками.

— Я учту, — кивнула я.

— После вас, моя леди, — галантно пропустил меня Шелби, но в его глазах читалось ожидание. Он явно надеялся на зрелище.

Я переступила порог. Глазам потребовалось несколько секунд, чтобы привыкнуть к полумраку. Мы стояли в просторном холле с разбитой лепниной на потолке. По стенам змеились ледяные узоры, а в углу грудами лежал хлам — обрывки обоев, сломанные стулья, пустые бутылки, всё припорошено инеем.

И тут я её почувствовала. Лёгкое движение в воздухе, едва уловимый хруст инея за спиной. Я резко обернулась, но там была лишь пустота.

— Нервишки пошаливают? — с притворной заботой поинтересовался Шелби, зажигая на ладони маленький шарик синеватого пламени. Оно отбрасывало дрожащие тени на заснеженные стены, отчего руины казались ещё более зловещими.

— Не шуми, — тихо остановила я его. — Здесь что-то есть.

Мы медленно двинулись дальше, вглубь дома. Пол под ногами то и дело предательски скрипел, а с балок свисали ледяные сталактиты. Из гостиной с гигантским провалившимся камином доносился едва слышный шёпот. Он был похож на шелест листьев, но в нём угадывались слова.

«…уходи…»

Шелби замер, и на его лице впервые появилось нечто, кроме скучающего любопытства.

— Интересно, — прошептал он. — Обычно они не такие разговорчивые.

Я подняла руку с косой. Лезвие слабо вибрировало, улавливая незримое движение энергий.

— Это не просто призрак, — сказала я, вслушиваясь в ощущения. — Это что-то другое. Что-то, что не хочет уходить.

Из темноты соседней комнаты донёсся тихий плач. Детский плач. Он был таким жалобным и одиноким, что у меня сжалось сердце.

— О! Классика! — оживился Шелби. — Обожаю классику! Пойдём, посмотрим?

Он уже сделал шаг в сторону звука, но я схватила его за рукав.

— Подожди. Это ловушка.

— Ещё бы! — он сиял. — Но какая искусная! Настоящие эмоции, никакого наигрыша. Мастерство!

Плач внезапно оборвался. В наступившей тишине отчётливо послышалось другое — тяжёлое, влажное дыхание прямо у меня над ухом. Я резко отпрыгнула в сторону, и коса со свистом рассекла воздух, сверкнув в луче света из дыры в крыше.

— Браво! — восхищённо прошептал Шелби. — Почти попала!

— Молчи! — огрызнулась я, оглядываясь. — Устроил тут театр. Мы не на представлении.

Вокруг никого не было. Но ощущение чужого, враждебного присутствия стало почти осязаемым. Оно висело в воздухе, густое и ледяное, как мороз.

Стена перед нами вдруг поплыла. Иней на ней сдвинулся, сложившись в очертания — искажённое лицо с пустыми глазницами и безгубым ртом, из которого с тихим шипением выходил морозный пар.

— Оно хочет, чтобы мы ушли, — наконец-то серьёзно сказал Шелби.

Он выпрямился, и его шутливая манера исчезла без следа. Его пальцы сжались, и синий огонёк на ладони вспыхнул ярче, отбрасывая резкие тени на ледяные стены.

— Оно пытается нас напугать. Загнать в угол.

— А у тебя есть план, как нам не дать ему это сделать? — спросила я, становясь к нему спиной.

Я чувствовала, как нечто холодное и тягучее тянется к нам из темноты коридора.

— План? — он усмехнулся, и в его глазах снова вспыхнули знакомые чёртики. — Конечно, есть. Я предлагаю устроить ответное шоу.

— Я в тебе не сомневалась, — хмыкнула я, сжимая рукоять косы.

Лезвие звенело в морозном воздухе, словно натянутая струна.

— Смотри и учись, — Шелби щёлкнул пальцами.

Вместо привычного адского пламени из его ладони вырвался яркий луч солнечного света. Он был таким тёплым и живым, что иней на стенах сразу же затрещал, превращаясь в капли. В воздухе запахло талым снегом и, кажется, цветущими яблонями.

Из темноты коридора донёсся шипящий звук, полный боли и ярости. То самое «нечто» отшатнулось, и ледяной холод на мгновение отступил.

— Что это было? — удивлённо спросила я.

— Противоположность, дорогая, — пояснил Шелби, с удовольствием наблюдая, как тает лёд. — Тьме — свет, холоду — тепло, унынию — радость. Это действует на них раздражающе. Сильнее, чем любое пламя из преисподней.

Он направил луч вглубь коридора, и мы увидели, как нечто бесформенное и бледное, похожее на сгусток тумана с двумя тёмными провалами вместо глаз, отползает вглубь дома. Оно оставляло за собой влажный след, как слизень.

— Похоже, мы нашли главного дирижёра этого ледяного цирка, — довольно заметил Шелби. — Ну что, погонимся за вдохновением?

Не дожидаясь ответа, он шагнул вперёд, заливая коридор своим искусственным солнцем. Я последовала за ним, чувствуя, как коса в моей руке поёт тихую песню готовности. Похоже, прогулка обещала быть куда интереснее, чем я предполагала.

— Что-то я как-то рассчитывала на призраков, а не какую-то неведомую хтонь, — нахмурилась я, следуя вслед за ним.

— О, призраки — это скучно, — бросил Шелби через плечо, уверенно шагая по тающему льду. — Они вечно ноют о прошлом, жалуются на несправедливость. А эта… хтонь, как ты выразилась, — она живая. Голодная. И, кажется, очень обидчивая.

— Божечки-кошечки, опять ему скучно, — я цокнула языком.

— Зато ты научишься чему-нибудь новому. Не всё же картишки на чердаке раскладывать.

— Это не картишки, это Таро, — ответила обиженно я. — Да и нового мне с лихвой хватает в последнее время, не успеваю усваивать.

Луч его света выхватывал из мрака обледеневшие двери, обрушившуюся лестницу и странные застывшие наплывы на стенах, словно кто-то вылил жидкий холод и он мгновенно затвердел.

Внезапно свет дрогнул. Из-за угла, с грохотом ломая ледяные наплывы, выползло нечто большое. Те же бледные клочья тумана, но теперь они сгустились в подобие массивного тела на множестве щупалец. Вместо глаз — те же чёрные провалы, но теперь они пылали изнутри синеватым холодным огнём.

— Ого! — восхищённо выдохнул Шелби. — Апгрейд! Чувствуется, что мы на правильном пути.

— Путь какой-то тернистый, — проворчала я.

Существо издало звук, похожий на скрежет железа по стеклу, и ринулось вперёд. Шелби не дрогнул. Он просто сменил декорации.

Яркий солнечный свет погас, сменившись тёплым, уютным заревом камина. В воздухе поплыл аромат свежеиспечённого хлеба и сушёных трав. Звук скрежета сменился тихим потрескиванием поленьев.

Чудовище замерло в нерешительности. Один его щупалец дёрнулся к источнику тепла, но, едва коснувшись света, отпрянул, покрываясь инеем. Оно зашипело, отползая назад. Эта простая, домашняя картина причиняла ему куда больше боли, чем любое пламя.

— Видишь? — шепнул Шелби, не сводя глаз с твари. — Оно питается холодом и страхом. А мы его перекармливаем. Чем-то совершенно противоположным.

— Значит, нужно дать ему то, что оно ненавидит, — поняла я, чувствуя, как идея обретает форму в моей голове.

Я закрыла глаза, отбросив на мгновение леденящий ужас, и представила. Не просто свет. Я представила жаркий летний полдень. Знойное марево над полем, стрекот кузнечиков, пьянящий запах нагретой земли и полыни. Вспомнила, как мы с детьми и батюшкой Николаем ходили летом за травами, а потом я рассказывала им сказки. Я вложила в этот образ всё тепло, всю жизнь, на которую была способна.

Коса в моей руке вдруг стала тёплой. Я открыла глаза и увидела, что лезвие светится мягким золотистым светом. Я взмахнула ею, и по стенам поползли не тени, а дрожащие солнечные зайчики. Лёд под ними закипел и зашипел, превращаясь в пар.

Чудовище завизжало — пронзительно и бессильно. Оно съёжилось, его щупальца обмякли, а провалы-глаза сузились от боли. Оно отступало, тая на глазах, как снеговая баба под майским солнцем.

— Браво! — крикнул Шелби, и в его голосе прозвучало неподдельное уважение. — Настоящая поэзия уничтожения! Сожги его своим летом, дорогая!

Мы двинулись вперёд, выжигая холод и тьму простыми человеческими воспоминаниями о тепле. И это, как выяснилось, было самым страшным оружием.