Глава 12. Утешение

Треес-Ол, оттолкнувшись от стены, рванулся сквозь паутину шлейфов. Он прижался к моей спине, зажав меня между своим каменным торсом и грудью Оуэна Арк'Нора.

Длинные стальные пальцы красноволосого маршала схватили меня за подбородок, повернув моё лицо к себе. Его бордовые глаза напротив моих светились решимостью и пониманием.

— Успокойся, малышка, — его низкий голос пробился сквозь панику в моей голове. — Никто тебя не будет заставлять. Ни он. Ни мы. Ты почему-то дико боишься сцепки. Не бойся. Ты никому и ничем не обязана.

От этих слов, от этого тона, во мне что-то надломилось. Горячие, бессильные слезы хлынули из глаз. Просто потекли и всё. Сами. Я не в силах была их остановить.

Мой взгляд, затуманенный слезами, скользнул на императора. Его тёмные глаза, пристально наблюдавшие за мной, сузились. В них мелькнула вспышка чего-то сложного, нечитаемого.

Он перевёл взгляд на Треес-Ола, потом на остальных, и его лицо, до этого непроницаемое, тоже стало… спокойным.

— Я не буду тебя ни к чему принуждать, — пообещал император мне твёрдо. — Если не хочешь — ничего не будет. Я даю слово.

Я замерла, слезы все еще текли по лицу, но разум, загнанный в угол, начал цепляться за их слова. Я перевела глаза с одного на другого — с Треес-Ола на Оуэна, потом на Рекс-Тара, который сумел удержаться рядом, и на Нокс-Тара.

В их взглядах светилась успокаивающая уверенность. Это странное спокойствие, исходящее от них, начало по капле вытеснять охвативший меня ужас.

— Правда? — мой голос прозвучал сдавленно. — Не будете? Эта сцепка… она…

— Правда, — отчеканил Нокс-Тар. — Да, для граасов это очень важно. Но Треес прав. Несмотря на сцепку, ты нам ничем не обязана. Мы тебя будем защищать в любом случае. Клянусь.

— Никто ничего не решит без тебя, красотка, — подтвердил Рекс-Тар.

Император коротко кивнул, его взгляд всё ещё был прикован ко мне.

— Моё слово.

Я прерывисто вздохнула. Глубоко. Будто впервые за эти бесконечные минуты.

В груди что-то болезненно сжалось и отпустило. Облегчение, горькое и смешанное со стыдом и страхом, нахлынуло тёплой волной.

И в тот же миг тряска прекратилась. Резко. Как будто кто-то выключил симулятор катастрофы.

Напряжённые шлейфы, державшие нас всех в подвешенном состоянии, обмякли.

Мы, спутанные в один гигантский, мерцающий узел, рухнули на пол рубки, который снова стал полом.

Я оказалась в центре этого живого клубка, зажатая телами мужчин, опутанная их шлейфами и своими собственными.

Мой взгляд упал на это переплетение. Бирюзовое, алое, синее, аквамариновое, багровое. Хаотичное, живое, невероятно сложное и… красивое.

В этот момент мой каф, уставший, напуганный или просто издевающийся надо мной, сдался окончательно.

Он просто… позорно исчез. Снова. Как тогда, во время сцепки с маршалами.

Просто растворился. Серебристо-сиреневая ткань испарилась, оставив меня абсолютно голой в центре этого мужского круга, на холодном полу корабля, опутанную только их шлейфами и конечностями.

На меня нахлынуло стремительное осознание: холод пола, жадные мужские взгляды на коже, в моих интимных местах. Моя нелепая, ужасающая нагота.

Это было уже слишком. Просто за гранью того, что я могла перенести. Что внутри жалобно хрустнуло. И я окончательно сломалась…

Закрыла лицо руками, втянула голову в плечи и разрыдалась. Горько, безнадёжно. От всего. Не могу больше держаться. Просто не могу.

Я столько лет терпела. Вела себя правильно, сдержанно. А сейчас не могу. Кончился мой внутренний стержень. Сточился, наверно…

Рыдания сотрясали меня, я не могла их остановить, и это вгоняло меня в ещё большее отчаяние и стыд.

Я привычно ждала насмешек, осуждения, грубости, приказов, что угодно, кроме того, что последовало дальше.

Мужские шлейфы, только что бывшие частью хаотичного клубка, пришли в упорядоченное, мягкое движение.

Тёплые алые ленты Треес-Ола и прохладные синие Нокс-Тара сплелись над моими бёдрами и грудью, создавая плотное, живое покрывало, бережно скрывавшее наготу. Аквамариновые узоры Рекс-Тара обвили мои плечи, словно лёгкий платок. И даже тёмно-багровые шлейфы императора осторожно легли поверх остальных, добавив слой странного, почти жаркого тепла.

Я затравлено посмотрела на мужчин. Император оказался быстрее всех. Он уверенно поднял меня и усадил к себе на колени, обхватывая своими сильными руками, поверх шлейфов. Крепкие надежные объятия.

Почему в тот раз, мой самый первый раз, было не так? Почему получила в ответ только ледяное презрение и грубое отторжение? Как теперь поверить в то, что возможно по-другому?

— Чего это ты? — несдержанно рыкнул Треес-Ол.

— Я был первым у неё в сцепке, — жёстко отрезал император, даже не зная, как он ошибается. — И её страх — передо мной. Значит, и утешать — мне.

Император склонил голову, его губы почти коснулись моего виска, и заговорил на своём языке. Звуки были низкими, неожиданно певучими, складывающимися в странную, суровую мелодию.

Я не понимала слов, но интонация… она была как уютная колыбельная. Твёрдая, но бесконечно терпеливая.

И что-то во мне, зажатое и перепуганное, отозвалось на эту мелодию незнакомых звуков, на это тепло, на эту странную, неоспоримую убеждённость. Мои руки, сами собой, поднялись и обняли его, впиваясь пальцами в упругую поверхность его кафа.

Не совсем понимая, что делаю, я прижалась к его груди, вжалась в нее, как в последнее убежище, и продолжила рыдать, но теперь уже не от одного отчаяния, а от странной, мучительной смеси всего на свете.

И в тот же момент я замерла потрясённо от новых ощущений. Руки — большие, тёплые, разные — коснулись меня. Нежно.

Треес-Ол гладил мою спину широкой ладонью успокаивающими движениями. Нокс-Тар проводил пальцами по моим волосам, распутывая пряди. Рекс-Тар осторожно взял мои ледяные, дрожащие ступни и положил их себе на бёдра, а затем начал медленно, методично разминать их умелыми пальцами.

Я все плакала, выплакивая все, что копилось годами, не в силах остановиться, а они все — и маршалы, и этот невероятный император — продолжали меня держать, гладить, создавая вокруг кокон не просто из шлейфов, а из молчаливого, абсолютного принятия.

И сквозь рыдания я начала понемногу оттаивать. Позволяя этому невозможному утешению проникать сквозь толщу стыда и паники.