Глава 17

Я почти бежала по коридорам, сердце колотилось где-то в горле. Тени и однообразные стены сливались в сплошной серый туман. Чудом, помня поворот у панели с мигающим синим символом, я нашла свою дверь. Она беззвучно отъехала, и я ввалилась внутрь, едва переводя дыхание. Тучка скользнула следом.

Дверь закрылась, отсекая чужой, порочный мир снаружи. Но он остался у меня в голове. Картинка плясала перед глазами: оголенный торс, искаженное наслаждением лицо, та вызывающая, влажная улыбка. И предательское тепло между моих собственных ног, стыдное и неотвязное. Меня трясло – отвращение к нему, к себе, к этой вспышке низменного интереса, на которую мое тело оказалось способным.

Вода. Мне нужно было смыть это. Все. Его взгляд. Его приглашение. Собственный стыд.

Я почти не помнила, как дошла до санузла — отдельной, небольшой комнатки с душевой кабиной из матового материала. Сорвав с себя серую тряпку, которую мне выдали за одежду, я включила воду. Струи были прохладными, почти холодными, и это было то, что нужно. Я встала под них, закрыв глаза, стараясь мысленно стереть все, что видела. Но тело помнило. Помнило возбуждение, пусть мимолетное и отвратительное. И от этого стыд разгорался с новой силой. Я терла кожу, пока она не стала красной, но ощущение чуждости, загрязненности не проходило.

Когда вода наконец остыла до ледяной, я вышла. Дрожала — от холода, от нервов. В крошечной кабине не было полотенца. Пришлось выйти мокрой, оставляя на полу темные следы. В главной комнате воздух показался густым и горячим после душа. Я направилась к шкафу, надеясь найти что-то, во что можно завернуться.

И тут я увидела его.

Он стоял спиной к фальш-окну, смотря в пустоту, где плыли искусственные звезды. Его широкая фигура, залитая голубоватым светом, казалась вырезанной из темного гранита. Он был без плаща, в том же облегающем комбинезоне, и его плечи были напряжены, будто под невидимой тяжестью.

Я замерла, капля воды с моих волос упала на пол с громким в тишине щелчком.

Он обернулся.

И в его глазах не было ни холодного расчета, ни привычной ярости. Было что-то дикое. Необузданное. Раскаленное добела внутренней борьбой, которую он, кажется, проигрывал. Его взгляд скользнул по моему мокрому телу, по каплям, стекающим по груди, по бедрам, и в нем вспыхнула не просто страсть. Это был голод. Звериный, неотрефлексированный, сметающий все барьеры разума.

— Ты… была снаружи, — его голос прозвучал хрипло, как скрежет камней. Это был не вопрос. Это было констатация факта, который подлил масла в его внутренний огонь. «Снаружи» значило — могла видеть брата. Могла быть им тронута.

Я не успела ответить. Не успела даже пошевелиться.

Он двинулся с такой скоростью, что я даже не увидела, как он преодолел расстояние между нами. Огромная, сильная рука впилась мне в горло, не сдавливая трахею, но прижимая к стене так, что пятки оторвались от пола. Его тело, твердое и горячее, придавило меня к холодной поверхности. От него исходил запах озона, металла и чего-то горького, почти как дым после боя. В его глазах, в сантиметре от моих, бушевала настоящая буря. Желание, ярость, собственничество и какая-то древняя, первобытная ярость самца, обнаружившего угрозу.

— Он… трогал тебя? — прошипел он, и его дыхание обожгло мою кожу. Вопрос был полон такой животной ревности, что стало страшно. Его другая рука обхватила мое бедро, грубо прижимая меня к нему. Я почувствовала его возбуждение через тонкую ткань комбинезона — жесткое, требовательное, пугающее в своей силе.

Мир сузился до его глаз, до его руки на горле, до огненного давления его тела. Страх, чистый и леденящий, впился в меня когтями. Это было насилие. Это было унижение. Я была гола, мокра и беспомощна перед его мощью. Но под этим страхом, словно раскаленный уголь под пеплом, тлело иное, чудовищное чувство. Его сила была абсолютной, неоспоримой. Его дикое желание, лишенное всяких условностей, било в меня волной, на которую мое собственное тело, предательски, отозвалось странной, губительной вибрацией. Возбуждение смешалось с ужасом, создавая отравленный, дурманящий коктейль. Это было отвратительно. Это могло стоить мне всего. И от этого было невыносимо жарко.

Он был опасен. Он мог сломать. Но в этой опасности была какая-то чудовищная, магнитная правда, против которой мой разум был бессилен. Я ненавидела и его, и себя за эту вспышку слабости, за этот темный отклик там, где должна была быть только паника.

Казалось, он уже принял решение. Его тело напряглось для решающего движения, голова наклонилась, губы в сантиметре от моих. Я зажмурилась, готовясь к насилию, к боли, к окончательной потере себя в этом кошмаре.