Глава 23

Три недели прошли на бегу — институт, транспорт, дом и обратно. А еще библиотека, читалка, контрольные. Успевала только с Глашей перемолвиться парой слов и спать! Устала и физически и морально. Очень многое мне уже не нравилось в поведении моих сокурсников, в преподавании, в организации лекций. То ли сказывался мой старческий максимализм, то ли разность мозгов и тела. В группе меня считали гордячкой, глядя на наши отношения с Машей.

Вообще простой человек начальство никогда не любит, особенно, когда находится в маленьком коллективе. Почему-то считает того чуть ли не выскочкой и даже доносчиком вышестоящему начальству. Вот и Машу так считали, особенно после того, как стали выбирать комсорга группы. Она предложила мою кандидатуру и её поддержала только половина, другая же была против, и только Петя почему-то воздержался. Он потом каялся передо мной, просил прощения, но я заткнула ему рот, поцеловав прямо в губы. Он опешил:

— Ты это чего?

— Тебе спасибо. Если бы ты поднял руку, то я бы сейчас была зависимым человеком, а так я свободна! Поэтому ты мой герой!

Он, понял это по-своему и начал за мной ухаживать. Я была не против, еще и потому, что начались распространяться сплетни про меня и генерала, то есть про его покровительство. Всё это нам приносила «в клювике» вездесущая Ленка, "тень старосты", как уже прозвали её и свои в группе и даже на курсе. Я была расстроена, но не пыталась даже опровергать такие слухи.

— Пусть так. — думала я. — Лишь бы не копнули глубже.

А зависть она и есть зависть. Почему бы и не позлословить? Живу в достатке, с удобствами, то есть горя не знаю. И всё потому что генерала окручиваю, хочу выскочить замуж, чтобы это всё получить: и прописку и квартиру и привилегии, уж не говоря о деньгах. Все понимали, что такое удается не каждому, и завидовали смертно! Считай, жар-птицу за хвост поймала!

Так думали многие девчонки из группы, особенно после того, как увидели машину в совхозе за мной присланную специально. Да и слышали наши разговоры с Иванычем в это время о генерале. И хотя я спрашивала без проявления личного интереса, вроде как по такту, а восприняли иначе, как порок и распущенность.

За Машу я была спокойна, а вот за легкомысленную «тень» сомневалась. Та еще девчонка и уж очень легка на язык. И ведь не обидишься, все с языка слетает, не потому что завистлива или зла, а просто болтлива. Зато и ей выбалтывали последние новости. Я всегда сторонилась таких людей, даже в своем мире, и старалась не иметь с ними дел, но Маша взяла над ней шефство, как я видела и поэтому просто терпела, но была предельно осторожна, как бы та не оказала и мне «медвежью услугу» что-либо проболтаться про мои чувства и генеральские. Поэтому даже с Машей перестала говорить на эту тему, да она и не спрашивала, так как была занята постоянно. И поэтому мой поцелуй с мальчишкой, да еще и совхозные дела с заботой о нем же, дали простор уже нашим отношениям, оставив генерала. Об этом теперь болтали и в группе и даже на курсе.

В общем, как говорится — «без меня меня женили». Тот же был не против, а я перестала прятаться и принимала его несмелые ухаживания. Это был мой щит, на всякий случай. На свидания он меня пока не приглашал, но портфель носил, очередь в столовой занимал, садился рядом в аудиториях на общих лекциях. К нему присоединился еще один парень из их комнаты, который оказывал знаки внимания Маше, но та не замечала или просто игнорировала их. Ленка завертела такой роман обо всём этом за нашими спинами, что мы пришли в шок, когда об этом узнали. Тогда чуть её не побили, но с тем пор она язык-то и прикусила, но это уже было позже. А сейчас с «доброй» руки старосты и подруги, меня избрали в редколлегию курсовой стенгазеты.

Помня ещё с подготовки к экзаменам, что я хорошо владею словом и грамотностью, Маша удружила мне общественную нагрузку — писать статьи и проверять грамотность всей газеты. Я была вначале сердита на неё, но она уверила, что это поможет меня выделить при зачислении, так как моя кандидатура будет скреплена еще и полезной работой для института.

— Знаешь, подружка, — сказала она после на моё сердитое «фи», — потом тебе не надо будет доказывать свою полезность и значимость. Да и «комиссарша» тоже одобрила твою кандидатуру, прочитав характеристику от бригадирши из совхоза, где та указала на твое серьезное отношение к работе и быту. Так что ты должна меня благодарить, а не хмуриться. К тому же твои отметки еще и по вступительным экзаменам она тоже учла. Так что принимайся за работу, комсомолка Малышева.

Я вначале расстроилась, но подумав, поняла, что в этом она была права и, засучив рукава, принялась налаживать курсовую газету. Меня за мое рвение назначили главным редактором, то есть, полностью повесив на меня всю работу. Но помнив свою комсомольскую юность, я тоже была не лыком шита, назначила себе двоих помощников, одним из которых был тот же Петя. Он был рад всё делать рядом и поэтому всю хозяйственную работу выполнял беспрекословно: доставал бумагу и краски, бегал по группам за ответственными по написанию заметок. Иногда даже страшил их вылетом из института, когда те сопротивлялись писать и прятались от его вездесущего ока. Эти разборки он делал с тем самым парнем, по имени Толя, который и был его приятелем по общаге. Ради благосклонного взгляда Маши он готов был и звезду с неба достать, не то чтобы кого-то прижать и потребовать выполнения общественного наказа.

На комитете комсомола курса, я предложила назвать нашу стенгазету «Комсомольский прожектор». Меня хором поддержали, когда я объяснила, что там будут не только обычные статьи из жизни ребят, но и юмористические и если придется даже сатирические, где будем «клеймить позором» тех, кто не достоин звания советского студента и комсомольца: лентяев и уклоняющихся от общественных нагрузок, а также грубиянов и забияк.

Вспомнив, как делалось это в мое время, я хотела и здесь быть немного впереди, поставив эксперимент за свободное волеизъявление в пределах одной маленькой группы целого большого и известного института. Если такой опыт свободомыслия будет оценен и пройдет, то следующий этап «хрущевской оттепели», а именно фестиваль, о котором уже начали говорить, будет целым глотком свободного воздуха в стране и в политике иняза.

И моя задумка была первой ласточкой в институте. Её заметили. Около газеты толпились не только наши студенты, но и с других факультетов тоже. Даже оценил её и наш харизматичный декан. На общем собрании курса похвалили нашу редколлегию за работу над газетой и отметили мою персональную деятельность.

— Ну, вот, — смеялась Маша, глядя на смущенную меня, — я же говорила, что ты сможешь. Считай ты уже студентка. А ещё и твои успехи в учебе тебе подфартят. Так что, благодари меня. Я жду!

Я поцеловала её в щеку и пригласила к нам в гости. Тем более что и Глаша хотела с ней познакомиться. Ведь я всегда рассказывала ей за ужином, что и как шли мои дела. Она уже знала заочно всех моих друзей и приятелей, даже Петю, всех преподавателей и их характеристики в моем исполнении, даже «комиссарши» и самого декана, и поэтому согласилась принять Машу в гости, обещая угостить своими фирменными пирогами и пирожками, которые так нравились той ранее.

Маша согласилась и еще потому, что я призналась ей в своем отношении к генералу. Мне очень хотелось услышать её мнение как подруги, как молодой серьезной девушки. Я естественно не говорила, что сама в чужом теле, но что-то чужеродное она замечала и удивлялась, правда молча. Зато я по её глазам определяла свои промахи и старалась исправиться, дабы она не поняла то самое несоответствие тела и головы, за которое я так боялась. Ведь могли счесть душевным заболеванием или просто сумасшествием. Так что моё откровение как-то смягчило или немного отворило ей дверцу в мою скрытность и в то же время удовлетворило её пониманием моих взрослых чувств к генералу. Я даже решилась ей прочитать последнее письмо от него, дабы привлечь на свою сторону, если что и случится в будущем.

Машу я встретила у метро. Она, смеясь, рассказывала, как её атаковала приставучая Ленка, с вопросом куда мол «намылилась» и собиралась сопровождать.

— Еле отвязалась! Вот приставучая! Как банный лист к заднице!

Я смеялась вместе с ней, представляя лицо той, которую лишили такой информации. Она бы точно не отстала, и пришлось бы вместо одной подруги принимать и её тень, а я этого не желала. Тогда уж точно не могла бы быть откровенной, так как мне очень нужен был её совет по поводу того, что, ежели, выплывет наружу, то, как будет реагировать молодое общество на мои чувства — как в фильме «Разные судьбы» или поймут и поддержат. Это меня серьезно мучило, после того, как я прочла первое письмо от генерала сразу же после нашего последнего разговора по телефону на эту животрепещущую тему. Он писал, что понимает меня, мои сомнения и мои чувства и раскаивается, что посмел ускорить события, обещая при этом больше не спрашивать, и постарается быть сдержанным. Но своих чувств ко мне не будет стесняться и в моей власти отвергнуть их или принять. В том и другом случае, он обязался быть предельно внимательным и не форсировать события. Просил простить его за откровенность и в заключении приписал, что его судьба теперь в моих руках.

— Вот что мне ответить, как ты думаешь? — подняла я глаза на серьезное лицо Маши, когда зачитала ей отрывки из письма, где было четко поставлен вопрос и нужно было ответить так же откровенно. Я же боялась. Боялась и не знала, что делать со своими чувствами, да и с той ситуацией, когда я полностью зависима от него: нет жилья, нет денег, чтобы его снять самой. К тому же еще неизвестно, примут ли меня в студентки, то есть, как сдам экзамены.

— Я не могу тебе советовать в этом случае. — отозвалась, помолчав, Маша. — В случае чувств, если ты к нему испытываешь. Как можно здесь мне решать. А вот в бытовом плане, тебе следует быть осторожной.

— То есть как это? — вскинулась я.

— А в том, что тебе некуда идти и надо дождаться окончания семестра. — Сказала она, спокойно и твердо глядя мне в глаза. — Это всё, — она обвела взглядом и рукой вокруг, — твое пристанище на время. Как только сдашь и тебя примут постоянно, сможешь, если захочешь, конечно, устроиться в общежитии и получать стипендию. Думаю, что и твои родные тебе также помогут, как только ты сообщишь о зачислении, как помогали ранее.

Она уже знала о моем сиротстве и расположении семьи маминого брата. Поэтому и была уверена, что те продолжат помогать и деньгами, как только узнают о моем окончательном устройстве в институте, как, впрочем, помогала и ей её семья. Я была внешне согласна с ней, но в душе сомневалась в их возможностях, потому что совсем не знала родных этой Валентины.

Письма, которые получала регулярно от тетки и от Славика, могли не соответствовать действительности. Хотя мой генерал уже помог устроить по моей просьбе брата в ближней танковой дивизии недалеко от Москвы, и я получила от них, да и от него письма полные благодарности, что Славик хорошо устроился и очень доволен этим. В своем письме тот еще и обещался, как только разрешат увольнительную, то обязательно встретится со мной. Этому я, честно говоря, вначале не обрадовалась. Уж совсем! Потому что не знала его в лицо! Но потом написала ему, чтобы прислал фото в армейской форме и вскоре получила. Теперь была во всеоружии, увидев стройного парня, очень на меня похожего. Видимо мать Валентины и её брат были схожи лицом.

— Еще бы увидеть фото дяди с тетей и совсем можно не волноваться. — Похвалила себя за сообразительность, думая, что уж у него-то наверняка есть их фото и скорее всего и наше общее. — Тогда буду спокойна.

Маша же обещала мне полную поддержку в моих бытовых вопросах, кроме личных. Так и сказала, чтобы я сама решала, что она тут не советчица. Я за это еще больше её зауважала и поняла, что уж она-то никогда не поступит гадко и всегда будет на моей стороне. К тому же я смогла, наконец, задать и ей такой же личный вопрос о том, свободно ли её сердце, на что она, краснея, сказала, что занято, только безответно, ибо он женат и даже есть ребенок. Кто и где живет заноза её сердца, я не стала спрашивать, да и она не стала распространяться.

Теперь я понимала её строгость и даже суровость по отношению к сокурсникам и другим молодым парням, пытающихся завести с ней близкие знакомства. Она не была холодной, как иногда прорывалось в словах той же Ленки, просто её сердце было занято. Наверно поэтому она понимала мои метания и сомнения также, как больно и тоскливо было ей самой. Я как могла, ответила сочувствием. Она приняла их, и мы тут же перевели разговор на другие темы

Вскоре были приглашены Глашей в столовую.

Маше еще ранее, я показывала квартиру генерала и та была поражена богатством обстановки и её масштабностью, теперь же она удивилась еще и едой, которую Глаша выставила на стол.

— Угощайтесь мои девочки! — радостно провозгласила она, поведя рукой над всем этим пиршеством. — Потом будите обсуждать свои молодые дела.

Сама тоже села с нами, как я просила ранее, чтобы Маша не терялась в новой обстановке. Да и ни к чему её было знать порядки генерала в этом вопросе. Хотя он уже пытался как-то смягчить свое отношение к прислуге тем, что пригласил ужинать вместе. Думаю, скорее из-за меня, так как он чувствовал мою скованность при обслуживании его Глашей и Иванычем. Это было не показное барство, просто так заведено еще с раннего детства и это въелось в его понимание о прислуге. Таковы были правила этого дома.

Сейчас мы сидели вместе и смеялись и ели. Всё было очень вкусно и сытно, чему искренне радовалась Глаша, глядя, как молоденькие девчушки с аппетитом поедают её готовку и при этом нахваливают и просят добавки.

После обеда мы помогали ей мыть посуду в кухне, куда Маша напросилась посмотреть газплиту, о которой слышала, но пока не видела в действии. Кроме этого восхищалась ванной и туалетом, обложенные цветной керамической плиткой, такой, какой она еще не видела, с ромбами и золотой каемкой по верху. Мне же было не в диковинку, а она просто ахала от красоты. Что ж! У неё тоже всё это будет впереди.

Мы рылись в книгах в кабинете генерала, и она расспрашивала про пианино, которое стояло в столовой. Поражалась тому, что на нем играет сам хозяин и завидовала, что не может слышать ни его игры, ни пения, в умении которого уже не сомневалась. А еще мы слушали пластинки современной эстрады и даже пару из классики.

Уже после ужина, она засобиралась в общежитие и была удивлена, что Глаша вызвала ей такси по спецзаказу, о котором я, честно говоря, и не знала. Оказывается, это можно было сделать, но по двойному тарифу. Ей, конечно, она не сказала, но я потом выведала и даже попыталась возместить сама, на что та сказала убрать деньги.

— Ты даже не понимаешь, как я счастлива сегодня! — убеждала она меня после отъезда подруги. — Я жила скучно, вечно ворчала на отсутствие живой души в квартире. А теперь вы наполнили её жизнью. А деньги — это всё пустое. Так что не обижай меня.

Я вздыхала и прятала улыбающееся лицо, потому что понимала её, как никто другой, вспоминая свои одинокие вечера и пустую квартиру.

Ложась спать, вспоминала кота и псинку которых, так внезапно, оставила и которые неизвестно где теперь находятся. Это, пожалуй, все мои прошлые заботы. Здесь же меня ожидала новая жизнь и новые хлопоты. Одно радовало, что я убедилась, что в лице Маши приобрела настоящего друга, кроме Глаши, конечно. Та была моей искренней наперсницей и соратницей.

— Уж у ней-то не нужно было спрашивать, как относиться к генералу. Она была полностью на нашей стороне, то есть на стороне наших чувств. — Вздыхала я, кутаясь в одеяло.

Письма, которые приходили за это время часто, почти через день, я зачитывала Глаше и та давала советы, если я спрашивала. Они были наивными, но искренними, ведь она любила и хозяина и меня. Её большое сердце болело за всё, что касалось близкого окружения, в которое входил и Иваныч. Я не задавала вопросы про их отношения, но видела, как прятала та свои письма. Не вмешивалась в их переписку и не требовала откровенности, полагая, что этому еще придет время.

Письма генерала поражали нежностью и участием во всем, о чем бы я не писала. Я делилась в ответах делами в институте, что происходило со мной и вообще вокруг, даже вниманием сокурсника Пети. Он же отвечал мне также правдиво и открыто обо всем, кроме работы. Очень скучал и рвался ко мне, и это я читала между строк. Уж опыт был, что и говорить! Сама же металась и плакала по ночам. Тосковала ужасно! Хотелось хотя бы увидеть, не то чтобы прижаться или даже поцеловать. И очень боялась прописать это в своих ответах, которые случались не часто, в связи с такой моей теперешней занятостью учебой и общественной нагрузкой.

Он же писал и писал, просто заваливал меня письмами. И я уже было привыкла к этому, как однажды получила странное письмо, в котором он сообщил, что пока не сможет мне писать, так ему предстоит другая командировка и еще не знает сколько времени будет отсутствовать. Просил не волноваться и жить по-прежнему спокойно.

— Как только смогу, тут же сообщу адрес или же приеду сам. — написал он в конце письма.

Это насторожило меня и даже заставило испугаться. Что-то странное чудилось в его строках, что-то страшное и непонятное.

Мы обсуждали с Глашей это послание и не пришли ни к какому-то выводу.

Все объяснилось на следующий день после получения оного — вооруженная революция в Венгрии!

Об этом уже не скрываясь, писали центральные газеты, правда, называя это контрреволюционным мятежом.