Глава 24

Итак, мой генерал, по-видимому, за границей, а именно в Венгрии!

Я была в шоке! Ещё не знала точно, но сердце сжалось, когда пришло такое в голову. Просто сложила два и два, особенно по последнему его письму и конечно, по заявлению в центральной прессе. Глаше пока ничего не говорила, но она же слушала радио, которое не выключалось у нее на кухне целый день. Она просто не предполагала, что наши мужчины могли там находиться, там, где вовсю гремели выстрелы, и рядом ходила смерть. Я только молча кивала, когда та рассказывала услышанные новости. Газеты она тоже не читала и всегда складывала ровной стопочкой на столе генерала. Поэтому только ахала и вздыхала, понимая, что «это далеко и совсем не у нас».

В институте тоже было неспокойно. Не так, как в Венгрии (шучу! Улыбаюсь!), но комсомольское собрание было проведено, и этот вопрос поднимался. Выступил представитель из райкома комсомола и разъяснил «позицию партии и правительства», как тогда говорили. Кроме того, меня попросили написать статью в нашу газету по настоящему моменту. Я отнекивалась, ссылаясь на молодость и недопонимания ситуации, но мне сказали цыц! и поставили на вид, мол, смотри, мы следим за тобой. Что мне было делать? Писать, как есть или как должно быть? Я переворошила последние номера газет, и еле нашла небольшие сообщения о венгерском мятеже, который всё же публиковался на страницах только не «Правды», но и в «Известиях» и «Красной звезде». Собрав по крупицам информацию, написала небольшую статью в стиле передовицы «Правды», взяв её за основу и подтвердив в конце её же словами, что венгры, как и весь соцлагерь будут вместе и «добьются справедливости в социалистической братской республике».

В общем, бред сивой кобылы!

А что делать! Не могла же я написать то, о чем читала когда-то, в википедии про эти события!

Мне надо было подготовить к своим урокам историческую справку о стране, когда хотела рассказать о Шенграбенском сражении из Толстовской эпопеи «Война и мир». Эта деревушка на границе Австрии и Венгрии сыграла значительную роль в той самой битве, которая показала всему миру, что русские — сильные и отважные воины, и потом Наполеон очень сомневался идти или нет на Россию.

Батарея Тушина и воинский выверт князя Багратиона были детально описаны в романе, и я еще добавляла и природу того места, его колорит и местные обычаи. Долго ковырялась в компе, заодно и читала о восстании пятьдесят шестого года. Как я могла сейчас забыть об этом! Видимо вылетело всё из головы, как только пересекла черту невозврата в свое прошлое время. Теперь вспомнилось, и я очень старалась подспудно не высказать свое мнение по этому эпизоду в истории Венгрии. То были первые ласточки разрыва соцлагеря. Потом будет и Чехословакия с Афганистаном, ГДР с его стеной и еще многое другое. А сейчас все силы СССР брошены на подавление мятежа в Венгрии.

Мою заметку приняли, хотя она была нейтральной, как говорится «ни нашим, ни вашим». Когда мне указали на мою ошибку, что надо бы и свое отношение выразить, то я сказала, что не доросла оценивать действия вождей. Меня поддержали даже в комитете комсомола и деканате, а вот «серый кардинал», так я обозвала как-то нашего препода по марксизму, сделал мне замечание уже на лекции.

— В вашем возрасте дорогуша, — сказал он своим бесцветным голосом, обращаясь ко мне по поводу статьи, — уже пора иметь свое мнение, тем более комсомолке. Стыдно, товарищ!

Мне стыдно не было, было просто неприятно и то только потому, что он теперь запомнил мою фамилию.

— Уж непременно припомнит на экзамене! — скуксилась я.

Маша прошептала, наклонившись ко мне, что «серый кардинал» еще та гадина.

— Его все боятся и терпеть не могут.

Я кляла себя, что взялась за эту дурацкую заметку.

— Кому на фиг, нужны здесь мои умозаключения?

Но еще больше за то, что с моей «легкой руки» эта кличка пошла в народ, и теперь не только наши называли его так, но и другие курсы подхватили, где он читал свои лекции, и безжалостно резал студентов на экзаменах. У некоторых «хвосты» тянулись аж, до пятого курса! Вот такой человек обратил на меня внимание. А мне кровь из носу надо сдать все экзамены на «отлично»! Такую я поставила перед собой задачу. И пока всё шло по намеченному плану.

Через три дня про мою заметку забыли, так как мы уже запустили новую газету со смешными карикатурами на некоторых студентов. Досталось и аспирантам. Так в поле зрения попал один из них являющийся помощником профессора по языкознанию. Она поручила ему провести у нас занятия, а он просто забыл! Мы были в восторге от образовавшегося окна в два часа, а ему всыпали по первое число. Вот так он и попал к нам на «прожектор». Смеялись все, кто, так или иначе, видел нашу газету. Правда «комиссарша» дала «хороший» совет — не вздумать тАк протянуть и преподавателей, которые тоже могли опоздать или не прийти по разным причинам. На мой вопрос, почему такое неравноправие, она ответила, что, мол, еще не доросли, "нос мокрый и его не следует совать куда не надо". Я не обиделась, а вот ребята еще долго вспоминали и злословили по этому вопросу. Я криво усмехалась — именно они и будут в девяностые в первых рядах по развалу СССР.

— Жаль, что начинают историю герои, а пользуются негодяи!

Ни писем, ни звонков от генерала не было. Я жила как в вакууме — куда ни кинь взгляд, кругом тишина. Следила за всеми газетами, где только можно было найти хоть что-то про Венгрию, слушала радио и Глашу, которая уже догадывалась, где могут находится наши мужчины и даже плакала. Когда я, наконец, созналась, что сама мучаюсь и понимаю, где они могут быть, она прижалась ко мне, и теперь мы уже вдвоем чувствовали горе друг друга и это нас объединяло. Чаще теперь Я успокаивала бедную женщину:

— Сергей Витальевич ведь не солдат, он ученый. Зачем ему на передовую? Значит в тылу, а с ним и Иваныч. Так что будем ждать и молиться.

Она кивала согласием и сказала, что уже ходила в церковь и ставила свечки. Я тоже молилась перед сном и просила Николу-Угодника защитить моего любимого "от пули и снаряда, от огня и воды". Крестик, который мне тайком принесла Глаша, положила под подушку и доставала его каждый раз, когда обращалась к Богу и Богоматери "сохранить раба Божьева Сергия от неминуемой смерти и возвратить его ко мне целым и невредимым".

И мои слова были услышаны. Его мне вернули, но кАк!

Ноябрьские праздники, мы провели в работе, то есть вначале готовились к параду всем курсом, потом ходили на Красную площадь с транспарантами и знаменами. Кроме того выпустили стенгазету раскрашенную и праздничную. Все-таки Седьмое ноября был для советских людей одним из самых торжественных и знаковых дней. Именно в такой день, ровно тридцать девять лет назад случился революционный переворот и к власти пришли большевики.

В то время им никто не мог противодействовать, никто не ввел войска и не стрелял в безоружный народ, как в Венгрии, никто не давил танками баррикады и не разрушал боевыми снарядами жилые дома. Уж позже, когда была развязана Гражданская война, было очень много крови. Так что сегодня, как говорится, это праздник «со слезами на глазах».

Только после одиннадцатого ноября, были закончены действия в Венгрии и объявлено, что «прокапиталистический мятеж» подавлен и социалистическая власть восстановлена.

С одной стороны мы с Глашей были рады, а с другой так и жили в тяжелом молчании:

— Как они? Живы ли? Скоро ли вернутся?

Ничего не знали, до того момента, пока в двери не позвонили и на пороге мы не увидели вестового с конвертом в руках. Глаша онемела от неожиданности, а потом взяла это письмо. Оно было на мое имя. Дрожащими руками я надорвала его:

— Дорогие наши девушки! — Прочла вслух и Глаша рухнула на табурет, так как отказали ноги, как она потом говорила. — Мы живы, чего и вам желаем!

Это была чужая рука, не генерала. Я поняла, что, видимо, писал кто-то под его диктовку, потому что сам почерк был детский или женский. Тут я вскрикнула и сказала Глаше помертвевшим голосом:

— Он ранен! Пишет не он!

Она перехватила письмо из моих поникших рук и продолжила громко читать:

— «Нас с Иванычем слегка задело, и мы сейчас отлеживаемся в больнице. Не стоит беспокоиться, у нас все нормально, просто врачи советуют подождать, а скорее просто отдохнуть. Здесь почти санаторий и нам все нравится. Обслуживание на высоте и хорошо кормят. Вы нас не узнаете, когда встретимся».

— Точно, не узнаем! — вздохнула я тяжело.

Она читала, а по лицу её катились слезы, которые она утирала тыльной стороной ладони и всхлипывала. Из этого пространного письма, мы узнали, что они попали под осыпавшийся от взрыва снаряда дом и получили легкие раны. Какие именно, не писали, но тон самого письма и чужая рука, указывала, что раны приличные и состояние их оставляет желать лучшего. Обратного адреса не было, и писать некуда. Приписка в конце свидетельствовала о том, что скоро они будут дома и тогда все объяснят. Я перечитывала его несколько раз и даже пришлось утешать бедную Глашу, так как та болела сердцем не только за своего Иваныча, но и за генерала.

— Не дай Бог, с ними что случись, куда я пойду? Кому тут нужна буду? — частенько говорила она, сидя на кухне вечером, когда мы оставались поговорить.

— Мне нужна! — Обнимала я её и прижимала к себе, как когда-то делала она. — Я обещаю, что никогда тебя не оставлю. Веришь?

Она мучительно улыбалась и кивала. А я думала, что эта женщина стала мне всем: сестрой, подругой, матерью. Как я могла бы её оставить! Никогда, чтобы не случилось! Особенно сейчас, когда боль и неизвестность за своих любимых мужчин сплотила нас ещё больше. Сейчас, после этого известия, мы поклялись, что будем спокойны и дождемся их, чего бы нам это не стоило.

Маше рассказала про письмо и та тоже вздохнула облегченно, так как сочувствовала мне и понимала мои страхи. Теперь мне было легче принимать эту жизнь. У меня была семья и преданная подруга. И это уже была сила!

Мы ждали и вздрагивали на каждый звонок. До конца месяца было еще два письма — одно писал уже сам генерал, другое Иваныч для Глаши. Это был праздник! Мы зачитывали отдельные строки друг другу и радовались и плакали от счастья.

— Они скоро будут дома!

Но встреча была отложена, аж на целый месяц! Почему? Они не могли нам сказать и только просили не обижаться и надеяться на скорое свидание. А мы не обижались, мы уже привыкли.

— Значит, к новому году приедут! — заявляла хмурая Глаша, сжимая конверт в руках. — Что ж! Пусть попробуют не заявиться!

Я смотрела на женщину и думала, что сейчас передо мной образчик русской бабы, которую ничем не устрашить и не утешить. Она сама себе на уме. То плачет и горюет по мужику, то готова надраить ему башку за чужую провинность. А чтоб помнил любимую руку! Вот такие мы — бабы!

Я готовилась к предстоящему испытанию в институте, сдавая зачеты и делая контрольные работы. На лекциях от такой загруженности, многие спали или не ходили, отдавая предпочтение только лингафонным кабинетам и латинскому. Общие лекции посещали редко. Маша вся издергалась, следя за своими лоботрясами. Особенно мало посещались лекции по марксизму. Я заметила, что если бы в аудитории находился хотя бы один человек, то «серый кардинал» и тогда бы бубнил своим тусклым голосом основы партийной доктрины. Я же тщательно заносила все его лекции в общую тетрадь, зная, что меня ждет. Если он захочет «завалить» на экзамене, то уж к записям и регулярным посещениям претензий не должно быть. Каждую лекцию он спрашивал старосту курса и требовал отчета по количеству присутствующих и поименно заносил всех в свою тетрадку. Про неё говорили старшие студенты, что он её просматривает перед зачетами и экзаменами и снижает отметки или вовсе не принимает таких студентов, у которых стоят прочерки за посещение, сразу в деканат на разборку. Парни как-то говорили, смехом, конечно, что «неплохо бы ту тетрадочку стыбрить, чтобы не было у него претензий к бедным студентам».

— Очень спать хоцца! — Зевал Петька, и я хлопала его в конце лекции по затылку, чтобы очнулся.

— Опять вчера гуляли допоздна? — смеялась я. — Ох, Петя, доведет тебя гулянка до выкидыша из института!

Маша, как и я, давали списывать свою тетрадь тем, кто хотел все же сдать экзамен и относился к занятиям серьезно. Тем более нам предстояло встретиться с преподом дважды — сначала на зачете потом на экзамене.

— Кто не сдает зачет, на экзамен не будет допущен. — сказал он своим бесцветным голосом, когда объявил дату первой встречи.

Что тут началось! Кинулись искать «полное собрание сочинений» или лекций за всё время. Таких прилежных было несколько на весь курс. Мне пришлось даже сидеть с некоторыми в читалке, дабы они могли переписать к себе, иначе даже на зачет можно было не приходить. Он прежде строго проверял все лекции по своей тетрадке посещаемости, а потом задавал вопросы. Собирались у Маши в комнате, чтобы не только списывать тексты, но и читать их вслух, чтобы другие знали, о чем вообще идет речь!

Много ушло времени на это приготовление, и всё же почти четверть не сдала с первого раза. В эту группу, почему-то, вошла и я. И не потому, что не подготовилась, а скорее потому, что он припомнил мне мои выкрутасы с той самой заметкой. Маша, да и все ребята были в шоке! Уж я-то со своим опытом рассказчика, с постоянным посещением и полной тетрадью, была на голову выше всех остальных и не сомневалась в положительном исходе.

Это был мой первый урок!

— А чтобы помнила!

Маша даже хотела поговорить с преподом по моему поводу, но я попросила её оставить как есть.

— Знаешь, — устало сказала я на её возмущение, поддержанное и многими ребятами и конечно Петей с Ленкой, которые сдали зачет, как ни странно, — не надо. Я сама разберусь.

На следующий день подошла к нему и попросила пересдать. Я сделала при этом такое лицо, типа кота Шрека, что тот был поражен и не успел даже сообразить, как дал согласие. Через два дня я сдала зачет с блеском, оттарабанив по билету, а на его ехидный вопрос по событиям в Венгрии ответила в стиле передовицы газеты «Правда», пересказав итоги мятежа, о которых писала вся центральная пресса. В конце вставила, что мол «мы, советские люди, вместе с нашей партией и правительством, приветствуем и поддерживаем». В общем, в таком стиле. Кардинал был доволен и улыбался. Он-то получил, чего желал от меня и на этом наш инцидент был исчерпан, как показал уже сам экзамен. Даже как-то проникся ко мне, что ли. Я была поражена его мимикрией или же старческим маразмом.

А случилось вот что.

Утром я спешила из метро и смотрела под ноги, потому что зима вступила на советскую землю, как всегда неожиданно. И поэтому было ужасно скользко, а я в своих ботиночках на каблучке скользила по примороженному асфальту и отчаянно боялась упасть. Все еще меня держали прошлые страхи моего шестидесятилетия. Там, в прошлом мире, я страшилась сломать бедро, так как это, при моем одиночестве, считай недвижимое тело калеки до самой смерти. Кто будет за мной ухаживать? Если только соцработники. И то, смотря какая попадется! В общем, просто крах жизни! Поэтому и сейчас я старалась идти медленно. Так вот, опустив глаза, я выискивала места, куда ставить ноги и заметила монетку орлом вверх. Подхватила. Оказалась двадцатикопеечной. Конечно, номинал маловат для клада, пожалуй, только звякнуть разок по таксофону, но вот орлом вверх — это к удаче, тем более у «серого кардинала».

У дверей аудитории, где уже сидели первые "мученики", топталась небольшая группа желающих "идти на плаху". Одни быстро листали тетради, выискивая нужный материал, другие бормотали что-то под нос, третьи хихикали, заглядывая в щель приоткрытой двери. Там за столом, гранитным монументом сидел «серый кардинал» и стояла гробовая тишина. Пока никто не отвечал.

Я приблизилась к ребятам и кивнула на двери:

— Кто сдал?

Они посмотрели на меня, как на умалишенную и отрицательно помотали головами. Я присоединилась к тем, кто приник в щели. Мне тоже дали возможность полюбоваться на «гордый профиль» препода. Тут услышали его голос, точно клекот какой-то птицы — он потребовал начать сдавать, то есть "идти на дыбу". Первой вышла Маша.

— Я так и знала! — Прошептала я с досадой. — Везде её вперед толкают. Бедная Маша!

Она уверенно ответила на билет и вышла сияющая:

— Сдала! Пять!

— Кто бы спорил! — хихикнула я и потащила её к подоконнику.

Там она обстоятельно рассказала, как и что и он опять требует тетради с лекциями.

— Будто не насмотрелся при зачете! — забухтела я, вынимая её из портфеля.

— Ты счас иди, не жди очереди! — говорила она с жаром. — Он устанет слушать муру, что будут нести они, — кивнула на толпу, — а тебе надо их опередить. Давай-давай! — Уже толкала она меня к двери, из которой уже вышла еще одна, с кислой миной.

— Удовлетворительно. — сказала она и сплюнула. — Гадина!

Я замерла, вздохнула и толкнула двери. Как взяла билет, как потом отвечала, право не запомнила. Только смотрела в серые, будто выцветшие глаза старика и сравнивала его с моим генералом, и это сравнение было не в пользу того, кто сидел напротив. Он тоже пристально рассматривал мое лицо. Я ждала его вердикт и мелко тряслась. Он же помолчал и сказал так тихо, я едва расслышала:

— Если вы мне сейчас ответите еще на один вопрос, то я поставлю вам «отлично». Или «хорошо» прямо сейчас, без вопроса.

Я смотрела на него и не понимала, о чем это он. Какое «отлично»! Давай свое «хорошо» и я побежала!

Он пожал плечами и со вздохом! поставил отметку. Схватив зачетный лист, я бросилась к дверям, даже не прихватила тетрадь со стола, к которой он так и не прикоснулся. Он вернул меня, окрикнув, и подал…с улыбкой! Во, как! Сегодня у меня сплошные удивления!

Когда я выскочила из аудитории, то ко мне бросились все с Машей во главе.

— Ну? — вырвала она у меня из рук листок. — Сколько?

— Хорошо! — улыбалась я улыбкой полусумасшедшей.

— Везет! — вздохнул кто-то, и все остальные оттянулись к «двери в преисподнюю».

Так я сдала свой первый и самый муторный экзамен в этом мире. Потом все покатилось ровно. Второй — по языку сдала на «отлично», с латинским отзачетилась, по языкознанию получила пять. А в общем, мои дела были неплохими — хвостов не было, пересдача одна и успешная, в зачетке пятерки и одна четверка. Я шла четвертой по баллам на всём курсе. Так что была просто уверена, что с моими данными буду нормальной студенткой.

Но тут случился провал! И еще какой! Надо было участвовать в заплыве по физподготовке. Даже не в заплыве, а в соревновании между курсами!

— Вот это я попала! — воскликнула я, когда меня вызвали на бюро комсомола курса и вручили проходной билет в бассейн ЦСК.

— Там ты ознакомишься с ребятами и самим бассейном. Поговоришь с тренерами и вперед. Не подведи!

Я не смогла и слова сказать, так была ошеломлена:

— Здравствуй, бабуся, я твой дедуся! Не могла же им сказать, что все мои личные достижения — это заплыв старушек под бдительным оком тренера в моем мире!

— Если у меня второй разряд по плаванью, так и тот юношеский и к тому же я выступала за школу всего два раза. — Жаловалась я Маше. — Что делать? Они же сказали, чтобы я не подвела. А мне каково? Я и думать забыла! Мелькала мысль вначале записаться в бассейн, но она ушла. А здесь я плавала всего раз и то в озере! — Убивалась я, на плече у подруги.

Она слушала и улыбалась.

— У тебя все получится, Валюша! — гладила она мою руку. — Надо верить в себя, а мы будем верить тебе! И болеть за тебя!

В общем, то соревнование я запорола. В групповом заплыве пришла четвертой, а по баллам так от хвоста всех участников — десятой. Всего было около пятидесяти претендентов на почетное первое место. Так что, мои надежды начали таять, а с ними и настроение. И как раз перед новым годом и приездом наших любимых мужчин!

Что делать? Чем я буду хвастать?

Правда, еще были впереди пару зачетов до окончания сессии, но уже после праздника. Они почти ничего не решали.

Мои нервы были на пределе.