Глава 6

Джунковский расправил рыжие бакенбарды, сделал глоток чаю из большой фарфоровой кружки и продолжил:

— Наш русский либерал, он ведь сам не знает, чего больше хочет — демократии или лососинки. Да и делать ничего не желает. Только и горазд, что языком чесать — власть поносить и о всеобщем равенстве рассуждать. И каждый из-за этого считает себя умнее других, нос задирает, как будто невесть что для России сделал! — начальник хлебнул ещё чаю, поморщился и брезгливо отставил кружку. — Чёрт, остыл! Это они при батюшке Александра Александровича головы-то подняли, повылезали из-под камней, змеюки да мокрицы! Очень уж прежний царь добр был, в либерализм ударился, всё хотел у нас, как в Европе, устроить. Вот только у России свой путь, особый. Господом-Богом назначенный и благословенный, — Джунковский сокрушённо покачал головой. — Мда-а-а… Хотел царь как лучше, а заместо благодарности получил бомбу. Ну, да, к счастью, сын его не таков. Нынешний государь понимает: нельзя народу волю давать! Он от этого враз дуреет и начинает дикости творить. Его в узде держать надобно, и покрепче. А оппозицию всю эту, кто громче всех орёт, — к ногтю! Вы, может, по молодости лет думаете: это всего лишь болтуны, они не опасны. Ошибаетесь! Вот такие красноречивые и сбивают идеалистов с пути. А из тех революционеры получаются. И они уже не разговоры разговаривают, а бомбы делают. И при этом благородными рыцарями себя мнят, спасителями Отечества. Хотя, как по мне, кто считает, что можно пожертвовать дюжиной случайных прохожих, потому что, мол, и сотня жизней стоит высоких целей (хоть никакие они не высокие), кто начинает взвешивать, сколько смертей стоят его идеалы, тот благородным быть не может. А оправдываться, что иногда и руки замарать кровью не грех, потому что больше некому, — низко! В Сибирь их нужно, на каторгу! Зачинщиков же перевешать, чтоб остальным неповадно было. Так, глядишь, и воцарится мир в России. А как порядок настанет, то можно и послабления дать. Поглядеть, что будет. Но это когда ещё случится! — Джунковский рассеянно потрогал указательным пальцем крышку чернильницы, затем — кончик торчавшего из бронзового стакана пера. — Мы же на острие копья, на передовой, если угодно! Не даём плотине прорваться и затопить империю чужеродным, разрушительным для нас дерьмом. Уж простите за крепкое словцо!

Я слушал рассуждения начальника в течение последних минут — с тех пор, как вернулся от портного, забавного старика с крашеными в жгуче-черный цвет усами. Они были навощены так густо, что казались приклеенными к верхней губе.

Портной, который именовался на привинченной к двери табличке костюмером, крутился вокруг меня с сантиметром, хмыкал, цокал и всё время говорил.

— Прекрасная у вас фигура, ваше благородие, чисто античная скульптура! Плечи широкие, талия тонкая. В наше время нечасто такое встретишь. Всё больше тощие, как жерди, или, наоборот — с животами. Иногда — не поверите — приходится самому решать, где делать талию. А шить на такую основу, как ваша, — сплошное удовольствие.

Он примерил на меня пару костюмов и отпустил, пообещав за час всё ушить в лучшем виде. Пока он суетился вокруг меня с сантиметром и булавками, я, наконец, себя рассмотрел.

«Основа», как выразился старик, была ничего такая. На вид — лет двадцать, сто восемьдесят сантиметров ростом, чёрные, слегка вьющиеся волосы, твёрдая линия подбородка, серые глаза, прямой нос. Хорошее лицо для агента — симпатичное, но не приковывающее внимание. С таким при желании легко оставаться незаметным. А если нужно, то можно и за красавца сойти. Но это в моей работе редко требуется.

Всё это пронеслось в моём мозгу, пока я глядел в зеркало. В мозгу, привыкшем анализировать данные на предмет полезности для работы.

Но при этом нахлынули эмоции. Давно уже я не испытывал ничего подобного. Я трогал кончиками пальцев губы, нос, скулы — и ничто не ощущалось своим, родным. Как будто в зеркале был другой человек, лишь повторявший мои движения.

Я постарался отогнать эти недавние воспоминания. Они причиняли дискомфорт. Стал думать о том, что говорил Джунковский.

Насчёт террористов я с ним был согласен. Таким душегубам прощения нет. Про держать народ в узде — начальник, пожалуй, перегнул. Вполне достаточно следить за исполнением законности. Для чего и нужны полиция с судами.

Что же касается либералов, то оппозиция обычно делится на две части: тех, кому платят вражеские спецслужбы (если они этого не делают, то это очень плохие спецслужбы, которые даром едят свой хлеб), и тех, кто чувствует себя умнее прочих, утверждая, что понимает «правду». Иначе говоря, на тех, кто промывает мозги, и их жертв. Вторым что ни подкинь — всё схавают. А вот первых, которые родину продают, нужно выявлять.

Правда, мне-то этим заниматься не приходилось. Я не во внутренней безопасности служил, а по другому ведомству. Так что мои противники по иную сторону государственной границы находились. Теперь же, похоже, придётся и с хаосом побороться. Что ж, это дело тоже нужное и почётное.

— Ну, да хватит болтовни, — сказал Джунковский самому себе, ибо я за это время не произнёс ни слова. — Вот легенда ваша. Изучайте, — он протянул мне мелко исписанный ровным, аккуратным почерком листок. — Скоро встретитесь с агентом Охранки и поедете с ним к Лебедевой. Ведите себя расслабленно, скучайте, заинтересованности не проявляйте. Но постарайтесь обратить на себя внимание хозяйки салона. У неё, как я понял, гости сменяются часто, так что ваше появление сразу после неудавшегося покушения подозрений не вызовет, но дамочка может вас просто не заметить. А нам нужно действовать быстро. Справитесь? Впрочем, не отвечайте! — Владимир Фёдорович замахал на меня руками. — Удачи, а там уж как Бог решит.

Покинув начальственный кабинет, я отправился за свой стол изучать легенду.

В ней не было ничего сложного. Мне следовало представиться разночинцем, отец — врач, мать — учительница музыки. Выгнан из Московского университета (в местных было бы слишком легко проверить, учился ли в них некий Мамонтов) за то, что не стерпел дерзость от преподавателя. Это хорошо придумано, женщины такое любят.

В общем, теперь бывший студент обозлён на власть и ищет, куда себя пристроить. Считает себя талантливым критиком и журналистом, пишет сатирическую пьесу, но в виду закрытия либеральных изданий мается без дела. Подумывает даже от отчаяния податься на какую-нибудь фабрику — вести учёт.

Если это не вызовет у барышни желания спасти молодого человека от закапывания собственного таланта, то у неё просто нет сердца.

Помимо основной канвы имелись и детали по поводу детства, университета, родителей и так далее, которые следовало запомнить. Для моей натренированной памяти это не составило труда.

К тому времени, как принесли из мастерской ушитый серый пиджак с длинными закруглёнными фалдами, который портной почему-то именовал визиткой, я уже помнил легенду наизусть во всех подробностях.

Пока примерял обновку, мне сообщили, что теперь я живу в доме на Гороховой. Если кто будет там расспрашивать, консьерж подтвердит, что я снимаю квартиру уже третий месяц, а приехал из Москвы. У жандармерии много где всё схвачено. Вообще, оперативность приятно впечатляла. Особенно при отсутствии современных технологий. Хотя мне их таковыми, наверное, называть уже нельзя. Скорее уж — технологий будущего.

В общем, приодевшись, я выехал с заднего двора в закрытой кибитке и покатил на встречу с внедрённым в кружок Лебедевой агентом.

Для верности мой возница покружил по городу, убеждаясь, что за нами нет хвоста. И вот, наконец, мы остановились перед гостиницей «Демут» на Большой Конюшенной улице. Ресторан располагался в атриуме, на входе гостей встречало чучело медведя с серебряным подносом в лапах. Называлось заведение соответственно: «Медведь».

— Столик заказан на имя господина Волчанского, — сказал я метрдотелю. — На половину шестого.

— Так точно-с, — кивнул тот, проведя указательным пальцем сверху вниз по списку. — Жорж, проводи за двенадцатый!

Один из официантов немедленно двинулся между столиками, держа в одной руке кожаное меню.

Зал был большой, ярко освещённый свисавшими с высокого потолка хрустальными люстрами. Пламя свечей и газовых рожков металось в гранёных элементах, бокалах, стаканах и зеркалах.

Внезапно это напомнило вспышку ослепительного взрыва, когда мой мир разлетелся на сверкающие осколки. А затем — тьму, в которой я…

Нет, нельзя поддаваться! Это посттравматический синдром. Просто триггер. Я сильнее, я могу себя контролировать.

Сделав пару глубоких вдохов и выдохов, я постарался сосредоточиться на спине официанта. Сфокусировался на ней, как на единственном ориентире, постаравшись исключить боковое зрение. И так добрался до столика.

Меня дожидался крепкий, но невысокий мужчина лет сорока пяти в клетчатой паре и белой рубашке. В пышном шёлковом галстуке сверкала золотая булавка в виде маленького черепа.

При моём появлении он поспешно встал, но вместо того, чтобы представиться, схватил меня за плечи и порывисто обнял, словно старого друга.

— Андрей! — воскликнул он проникновенно. — Сколько лет, сколько зим! Вот и свиделись, наконец! Садись же, рассказывай, как живёшь.

Его усы были лихо закручены и воинственно торчали в разные стороны, словно крошечные рапиры, а серые глаза смотрели спокойно и настороженно.

— Я подойду позже, — сказал официант и быстро удалился, оставив мне меню.

— Феликс Христофорович Волчанский, — понизив голос, проговорил агент. — Простите за представление, но по легенде мы с вами давно знакомы и даже, в некотором роде, приятели.

Я кивнул.

— Когда вы представите меня Лебедевой?

— Вечера у неё начинаются в семь. Но там ничего, кроме напитков, не подают, так что предлагаю поужинать заранее. Рекомендую телячьи отбивные. Управление всё оплатит, так что не смущайтесь. Бывали здесь?

— Нет, впервые.

— Самый большой зал в столице. Кто здесь только не трапезничает. Вон там, например, сидит Вера Комиссаржевская, — показал глазами мне за спину Волчанский. — Только не оборачивайтесь. Тут гостей донимать излишним вниманием не принято. В том числе и пялиться. Комиссаржевская, впрочем, звезда восходящая, только-только выступила на любительской сцене в Морском собрании Флотского экипажа. Сыграла Зину в пьесе господина Гнедича «Горящие письма». Не смотрели? Очень рекомендую. Она там чудо, как хороша! — Волчанский осторожно потрогал кончиком пальца острый ус. — Кто это с ней сидит, интересно. Серьёзный господин. Впрочем, не нашего ума дело. О Комиссаржевской нынче весь Петербург говорит. А справа через четыре столика князь Феликс Юсупов с приятелями обедает. Засиделся. Ну, да ему на хлеб зарабатывать не нужно, может себе позволить хоть весь день тут околачиваться. За ним в этом году титул и фамилию тестя высочайшим указом закрепили. Прежде-то он графом Сумароковым-Эльстоном был. Женился удачно человек. Нынче уже двое сыновей. Младшего тоже Феликсом назвали.

— Расскажите пока про Лебедеву, — попросил я. Про местных этуалей и светских львов слушать было не особо интересно. — Раз уж у нас есть время до встречи с ней.

— Только сделаем заказ, — ответил Волчанский. — Не хочу, чтобы нам мешали. У официантов тонкий слух и большие уши. А за деньги они расскажут что угодно и про кого угодно. Уж я-то знаю. Добрая половина из них состоит на зарплате у Третьего отделения. Я уж молчу про горничных и коридорных в гостиницах.

Как раз в этот момент вернулся официант.

— Могу предложить дежурное блюдо, — проговорил он, решив, что я колеблюсь.

— Ни в коем случае, — ответил я.

Всегда нужно самому выбирать, что есть. В конце концов, при моей работе любой день может стать последним.

— Я доверюсь твоему вкусу, дружище, — сказал мне Волчанский, отложив меню. — Он ещё ни разу не подводил.

Отыгрывает на всякий случай перед официантом моего старого приятеля, понял я.

Разговор о Лебедевой возобновился после того, как перед нами поставили тарелки с дымящимися телячьими отбивными и обжаренными овощами, а также креманки с соусом.

Едва официант удалился, Волчанский, вооружившись столовыми приборами, сказал:

— Особа незаурядная. Уверен, она произведёт на вас впечатление. Но вы не поддавайтесь. Это всё игра, иллюзия. Хе-хе! Вам будет казаться, что она вас выделила, но так эта дамочка поступает с каждым, кто к ней приходит. Обволакивает, завораживает и старается прибрать к рукам, — Волчанский отправил в рот ловко отрезанный кусок мяса. — Ей нужно поклонение, свита. Если попадётесь на удочку, сразу станете, как прочие, и она к вам интерес потеряет. Я-то веду с ней свою игру, мне выделяться не нужно, так что я изображаю поклонника. Прикидываюсь волком в овечьей шкурке. Хе-хе! А вот на вас, — мой собеседник подцепил вилкой кусок перца, — она, как я понял, должна обратить особое внимание. С внешностью у вас порядок, но этого мало. У Лебедевой и красавчики бывают, этим её не удивишь. Она любит прикормить из числа свиты двух-трёх поклонников, обнадёжить, а затем наблюдать, как они глотки друг другу перегрызть норовят, чтобы соперников обойти.

— Что-то не больно по-революционному, — заметил я.

Волчанский пожал плечами.

— Женские штучки, — сказал он. — Из Лебедевой отличный агент-провокатор вышел бы. Жаль, что она не работает на нас. Такой талант пропадает. Хе-хе!

— И что, покойный Яропольский входил в число её воздыхателей? — спросил я.

— А как же! — кивнул Волчанский, не прекращая работать челюстями. — Он как раз один из троих и был. Наряду с Мордвиновым и Солнцевым. Вы их сегодня непременно увидите. Они каждые понедельник и четверг приходят. Но вряд ли связаны с бомбистами. Больно уж Яропольского ненавидели. Мордвинов с ним даже как-то стреляться хотел, да Лебедева вмешалась. Пригрозила, что от дома отлучит.

— И насколько был успешен Яропольский?

Агент обмакнул кусок отбивной в соус и задумчиво пошевелил губами прежде, чем ответить:

— Мне казалось, в последнее время он постепенно терял очки. Думаю, его вот-вот должны были заменить на кого-нибудь поинтереснее. Считаете, Лебедева его надоумила бомбу метнуть? Вроде как чтобы любовь к ней доказать?

— Если так, пошёл бы Яропольский на такое?

Мой собеседник снова пожал плечами.

— Кто знает? Чужая душа — потёмки. Хе-хе! Но думается мне, бедолага места себе не находил, видя, как им пренебрегают. Так что, наверное, решился бы на любую мерзость, если б Лебедева велела.

Что ж, примем пока эту гипотезу как рабочую.

Закончив не то поздний обед, не то ранний ужин, мы вышли из ресторана и сели в подкатившую по знаку моего спутника пролётку.

— Аптекарский переулок, третий дом, — назвал Волчанский адрес, едва мы забрались в неё. — Тут недалече, — добавил он, обращаясь ко мне. — Мигом домчим.

И правда, ехать пришлось не более десяти минут.

— Вот мы и на месте, — проговорил Волчанский, спрыгивая с подножки и задирая голову, чтобы окинуть взглядом коричневый доходный дом с маленькими, почти квадратными окнами. — Здесь наша Цирцея-искусительница и обитает. Смотрите, чтоб не заколдовала вас, хе-хе! Вам вместо Яропольского становиться её игрушкой не с руки. Идёмте, господин Мамонтов! — добавил он и, бросив вознице четвертак, решительно направился к массивной двери, которую уже приоткрывал для нас швейцар в чёрной с золотым шитьём ливрее.