Глава 7

Поднявшись на четвёртый этаж, мой провожатый постучал металлической рукоятью трости в дверь.

Через полминуты она распахнулась, и на пороге предстала весьма привлекательная особа с волнистыми каштановыми волосами (малость коротковатыми), полными губами и большими синими глазами. Меня обдало густым ароматом духов, а затем на лестницу вырвались из глубины квартиры звуки вечеринки.

— А, это вы, Феликс, — улыбнулась девушка так, словно появление Волчанского оставило её совершенно равнодушной. Зубки у барышни были белые, точно жемчужины. — Вы сегодня рано. Кто это с вами?

Синие глаза требовательно вперились в меня. Девушка буквально ощупывала незнакомца взглядом.

— Приятель мой, — ответил Волчанский, входя. — Из Москвы месяца три как. Его там из университета выгнали.

— Неужели? — Лебедева (кто же ещё это мог быть? очевидно, прогрессивная особа не держала слуг — ну, или использовала их только когда не было гостей — потому и открыла сама) смерила меня слегка насмешливым взглядом. В глубине зрачков мелькали золотистые озорные искорки. — Что же вы, совсем не успевали по предметам?

— Он был лучшим на курсе, — поспешил заверить её Волчанский. — Там имел место инцидент, — на этой фразе он заговорщицки понизил голос. — После которого волчий билет выдают.

И шмыгнул в гостиную, оставив нас с прекрасной хозяйкой квартиры вдвоём.

Что такое «волчий билет», я знал — документ с отметкой о неблагонадёжности. С таким ни на государственную службу, ни в учебные заведения поступить в царской России было нельзя. В легенде ничего такого не значилось, так что Волчанский, очевидно, просто решил добавить штрих к моей выдуманной биографии, с которой я кратко ознакомил его, пока мы дожидались ужина.

— Феликс умеет заинтриговать, — проговорила, не сводя с меня лучистых глаз, Лебедева. — Что он имел в виду?

Я пожал плечами.

— Так, ерунда. Не о чем говорить.

Во взгляде девушки мелькнул интерес.

— А вы всё же расскажите, — сказала она и вдруг взяла меня за локоть. — Идёмте, сядем. Как вас представить моему литературному кружку?

— Андрей Ильич.

— Анна Митрофановна. Рада знакомству. Чем вы занимаетесь, господин…

— Мамонтов, — подсказал я.

— Мамонтов, — кивнула девушка. — Интересная фамилия. Вроде, на дворянскую не похожа. Из купеческих или разночинцев?

— Из вторых, — ответил я.

Паспорт мне выдали новый, в котором было изменено только сословие, так что теперь я был никакой не потомственный дворянин, а простой интеллигент.

Впрочем, мои родители Лебедеву не интересовали. Удовлетворённо кивнув, она сразу вернулась к предыдущему вопросу:

— Так какой род деятельности вы избрали? Что за поприще намерены покорять?

На вид девушке было не больше двадцати шести, а может, и того меньше.

— Я собирался стать критиком, — ответил я. — Литературным. Или сатириком. Даже начал пьесу писать. Но, кажется, сейчас не подходящее время ни для того, ни для другого.

Моя спутница заливисто расхохоталась. Мне показалось — не совсем натурально.

— Вот уж точно! — воскликнула она. — Припозднились вы. Ну, идёмте. Представлю вас своим друзьям.

Мы прошли в большую гостиную, где собралось человек двенадцать гостей. Были исключительно мужчины. Видать, Лебедева не терпела конкуренции. Причем, среди посетителей я заметил как юношей, так и почти стариков. Один дедок с пышными седыми бакенбардами был даже в военном мундире с орденами. Ну, этот точно не бомбист.

— Господа, знакомьтесь: Андрей Ильич Мамонтов, — звонко объявила Лебедева. — Приятель господина Волчанского.

На меня все глядели, так что я решил отвесить небольшой поклон. Вроде, в старину так было принято.

— Добро пожаловать, — сказала Лебедева и потянула меня к стоявшим в дальнем углу креслам. — Нам нужно познакомиться получше. Садитесь и поведайте мне свою историю. Как случилось, что вас вышвырнули из университета? И почему вы теперь здесь?

— Всегда хотел жить в столице, — ответил я. — Здесь вся культура. Где же ещё и быть литератору, как не среди своих собратьев? Поэтому, когда меня из университета погнали, я решил, что это судьба, и немедленно отправился сюда.

Лебедева поощрительно кивнула. Она ждала объяснений по поводу исключения.

— А что касается инцидента, о котором упомянул Феликс, — продолжил я, — так это, право, не стоит внимания. Но раз вы настаиваете…

— Настаиваю, — твёрдо сказала девушка.

— Поссорился с профессором. Он мне нагрубил, а я не стерпел.

— Что же, на дуэль вызвали? — с интересом спросила Лебедева. — Или поколотили?

— Ни то, ни другое, — ответил я. — Ему уж, поди, лет семьдесят. Просто ответил в том же роде. Ну, и выставили меня в тот же день. Старикан ябедой оказался.

Лебедева сочувственно покивала.

— Это не профессор виноват, — сказала она. — А порядки наши. Когда один другого может оскорбить, а тот молчи. И коли рот откроешь, так тебя виноватым и сделают. Были бы вы дворянином, профессор вам грубить не посмел бы. Я всегда твержу, что несправедливость социального строя — первое, что надобно устранить.

Звучало малость картонно, словно девушка заучила это по учебнику или агитке. Да и подлинного чувства в голосе не слышалось. Я подумал, что едва ли сама княжна хоть раз в жизни сталкивалась с настоящей несправедливостью. Тем не менее сказал:

— Золотые слова, Анна Митрофановна. С тех пор я вот уже третий месяц в Петербурге и не знаю, куда пристроиться. Уже, признаться, начал до того доходить, что подумываю, не плюнуть ли на литературу и устроиться на завод какой-нибудь. Только ума не приложу, кем я там пригодиться могу. Разве что балансы подводить.

Лебедева приподняла брови.

— Как вас, однако, исключение выбило из колеи, — проговорила задумчиво.

Я пожал плечами.

— Бывают такие времена, что иной человек ни для чего не нужен.

— Погодите отчаиваться-то, — помолчав, сказала девушка. — Есть у меня пара знакомцев. Спрошу у них, не найдётся ли для вас какого места по душе. Ничего, впрочем, не обещаю.

— Вы бы меня спасли! — проговорил я с чувством, стараясь не переигрывать. — Был бы вам век признателен!

Лебедева рассмеялась.

— Ну, на век ни у кого благодарности не хватит, это вы загнули. Да и не о чем пока говорить. Не обнадёживайтесь. Если что-то наметится, я дам вам знать через Феликса. Или сами приходите в понедельник.

— Мерси, — сказал я, вспомнив, что в девятнадцатом века, кажется, ещё был в ходу французский.

Лебедева поморщилась.

— Перестаньте! — сказала она. — Все эти иностранные слова как ножом по сердцу. У нас своих довольно, в чужих нет нужды. Вот либерализм и демократию перенять не помешало бы, да только сейчас не те времена. Сами знаете, — и она испытующе впилась в меня взглядом, явно пытаясь уловить мою реакцию на сказанное.

— Как точно вы заметили, — проговорил я, подыгрывая. — Именно, что взять только то, чего у самих нет. А своё, исконное, оставить и пестовать. Вы очень прогрессивная женщина.

— Благодарю, Андрей Ильич, — польщённо улыбнулась моя собеседница. — Я хоть и из княжеского рода, но живу просто и по титулу к себе обращаться не дозволяю.

Мне пришло в голову, что девушку наверняка содержат родители. Не сама же княжна себе на жизнь зарабатывает.

— Лишь об одном вас молю, — добавила вдруг Лебедева. — Не влюбляйтесь в меня. Не становитесь одним из всех этих, — она показала глазами на присутствующих. Они так скучны в своих воздыханиях, что иногда мне хочется взять да и разогнать кружок!

Ну, на этот счёт Лебедева могла быть спокойна: во-первых, она была работой; во-вторых, женщины для меня либо провокаторы, либо мимолётное увлечение. Никаких серьёзных отношений при моём роде деятельности заводить нельзя. Любовь в неё просто не вписывается.

Но ничего этого говорить Лебедевой я, конечно, не стал. У меня была роль, и её следовало сыграть.

— Не извольте на этот счёт беспокоиться, — я сделал мрачную мину. — Любить я более не способен.

— Как так⁈ — опешила Лебедева. — Почему же?

— Моё сердце разбито навсегда, — ответил я трагически.

В глазах собеседницы вспыхнул азарт.

— Как печально, — не очень искренне проговорила она. — Ну, я уверена, столичные барышни рано или поздно излечат ваши сердечные раны.

Это прозвучало чуть насмешливо, однако я уже видел, что Лебедева попалась на крючок. Какая женщина, коллекционирующая поклонников, устоит перед таким вызовом — возродить любовь в юном страдальце?

Я уже собирался ответить на реплику собеседницы, как вдруг перед нами предстал высокий, худой и очень бледный молодой человек с прилизанными волосами. Тонкие губы кривились, в серых глазах сквозила откровенная неприязнь. И адресована она была, конечно, мне. Очевидно, один из приближённых поклонников, о которых упоминал Волчанский.

— Прошу прощения, Анна Митрофановна, — слегка дрожащим от злости голосом начал он, — что так бесцеремонно врываюсь в вашу приватную беседу, но нельзя ли вас на два слова?

Лебедева смерила поклонника ледяным взглядом.

— Нельзя, Кирилл Александрович, — ответила она, отвернувшись и одарив меня улыбкой. Похоже, ей нравилось провоцировать своих воздыхателей. — Разве вы не видите, что я занята? Господин Мамонтов очень интересный человек. К тому же, вам отлично известно, как я люблю всё новое.

У бледного задёргалась щека. Губы скривились ещё сильнее, превратив лицо в гримасу.

— Боюсь, я вынужден настаивать, Анна Митрофановна! — проговорил он, повысив голос. — Если для вас…

— Прекратите истерику! — с досадой перебила его княжна. — Разве я не достаточно ясно выразилась?

— Но…

Поскольку Лебедева уставилась на меня выжидающе, было понятно, что пора вмешаться. Да и приличия того уже требовали: молодой человек был слишком настойчив.

— Кажется, Анна Митрофановна просила вас оставить её в покое, — проговорил я, вставая.

Бледный вперился в меня взглядом, полным ненависти. Глаза у него так и сверкали. На бледных щеках проступили красные пятна.

— Вас, сударь, это не касается! — процедил он.

— А, по-моему, касается, — подчёркнуто спокойно сказал я. — Извольте не мешать разговору.

Секунды три царила тишина. Затем молодой человек усмехнулся.

— Я не запомнил вашего имени, — проговорил он.

— Мамонтов. Андрей Ильич.

— Граф Мордвинов, — задрав подбородок, представился мой собеседник. — Судя по фамилии, вы не из дворян. Она больше подошла бы купцу.

Так-так… Парень явно решил идти на конфликт. Волчанский сказал, что Мордвинов хотел стреляться с Яропольским. Видать, и меня попытается вызвать. Отчего ж не вызвать, если знаешь заранее, что Лебедева не позволит дуэли.

— Из меня такой же дворянин, как из вас — революционер, — проговорил я насмешливо, глядя в глаза графа.

Того как будто по физиономии хлестнули. Вздрогнув, он сначала оторопел, а затем задрожал от ярости.

— Да как вы смеете! Стреляться! Немедленно! Через платок!

— Довольно, господа! — громко сказала Лебедева, поднимаясь с кресла. — Вы, Кирилл Александрович, мне всех гостей распугаете! Никакой дуэли я не позволю. Даже и не думайте! Этот пережиток прошлого просто смешон! В прогрессивном обществе никаких поединков быть не может. К тому же, дуэли — выдумка аристократов, а вам отлично известно, что я думаю про социальное неравенство! Или, может, господин Мамонтов прав, и вы только притворяетесь вольнодумцем? — прищурившись, она уставилась на Мордвинова.

Тот от такого напора стушевался, однако успокаиваться и не думал.

— В таком случае я требую извинений! — заявил он, глядя на меня с презрением и брезгливостью. — Меня оскорбили в вашем доме, Анна Митрофановна, и вы не можете препятствовать восстановлению моей…

Закончить он не успел, ибо именно в эту секунду раздался громкий стук в дверь.

— Должно быть, это Парамон Степаныч, — досадливо поморщилась Лебедева. — Он вечно опаздывает.

— Я открою, — вызвался один из молодых людей, что стоял ближе к прихожей, и тут же скрылся из виду.

— Анна Митрофановна! — зашипел Мордвинов, делая к ней шаг. — Я этого так не оставлю! Если вы против дуэлей — пускай! Я покоряюсь. Но…

В эту секунду из прихожей вернулся молодой человек в компании упитанного лысоватого мужчины в полосатом жилете и серой визитке. В руке опоздавший держал газету.

— Простите, Анна Митрофановна, что не вовремя! — начал он возбуждённо. — Но вы слышали про сенсацию⁈

— Какую сенсацию? — холодно осведомилась Лебедева. — Опять эти ваши глупости? В прошлый раз вы так же про винтовку какую-то новую объявили.

— Нет, это другое! Смотрите! — Парамон Степаныч потряс газетой. — Попытка покушения на директора полицейского департамента, самого Дурново!

По комнате прокатилась волна ошеломления.

— И что, убит? — резко спросила Лебедева.

— Нет, уцелел! Даже взрыва не было, хотя у бомбиста имелся при себе динамит. Уберегли сатрапа, в общем. Да вы сами почитайте, если хотите.

— О чём же тут читать, если покушение провалилось? — кисло поморщилась Лебедева. — Впрочем, это знак! Есть, стало быть, ещё люди в России, готовые на подвиг! Не всех передушили! Как зовут героя?

— Бомбиста? — помолчав, уточнил Парамон Степаныч.

— Ну, а кого же ещё? — удивилась девушка.

«Хорош герой! — подумал я. — Собирался убить кучу людей на улице, чтобы достать одного-единственного человека. Да и того — лишь потому что тот стоит на страже порядка, не позволяя хаосу затопить страну».

— Как⁈ — удивлённо воскликнул Парамон Степанович. — Разве я ещё не сказал? Вот дурья башка, вечно мысли путаются. Это ж знакомец наш, Яропольский! Он динамит кинуть хотел. Да только застрелили его. Как бы нам, господа, теперь из-за него на орехи не досталось, — веско и значительно закончил тираду Парамон Степанович, обводя испуганные лица присутствующих взглядом.

— Как Яропольцев⁈ — бледнея, обмерла Лебедева. — Зачем⁈

— Кто ж его знает? — пожал плечами принесший новость. — Главное, чтобы нас теперь не притянули к чему-нибудь этакому. Как говорится, лес рубят — щепки летят.

— Уйдите! — страшным голосом прошептала Лебедева, хватаясь за спинку кресла. — Все уйдите! Ну же! Вон!

Мордвинов попытался сделать к ней шаг, но девушка обожгла его таким взглядом, что граф мгновенно стушевался и отступил.

Ошарашенные случившейся в настроении хозяйки квартиры переменой гости потянулись к выходу. Лебедева обессиленно рухнула в кресло.

— Вы тоже идите! — махнула она мне рукой. — Умоляю, оставьте меня все!

Как только я оказался на улице, ко мне подскочил Волчанский. Взял за локоть, и мы двинулись по тротуару, отдаляясь от других изгнанных гостей.

— Видали? — тихо спросил агент. — Не похоже, чтобы она знала о случившемся. Так не сыграть и в театре. Это подлинное чувство.

— Согласен с вами, — ответил я. — Покушение и участие в нём Яропольского явно стало для Лебедевой полной неожиданностью.

— И потрясением, — добавил Волчанский. — Так что, похоже, эта ниточка оборвалась. Жаль.

— Не уверен.

— Вот как? Отчего же? Что он вам такого сказала, пока вы в креслах беседовали?

— Она меня изучала. И не только как жертву для своих женских чар. Ей явно хотелось узнать, каковы мои политические взгляды. Думается мне, рано бросать Лебедеву. Нужно поглубже копнуть.

— А не потому ли вы хотите с ней снова встретиться, что чары её на вас подействовали? — спросил, прищурившись, Волчанский. — Вы меня извините, что я так прямо спрашиваю. Но мы с вами коллеги.

— Не потому, — честно ответил я. — Возможно, Лебедева знает не всё, но в чём-то она замешана.

— Что ж, если вы так считаете… — в голосе моего собеседника слышался скепсис. — Но я даже не знаю, когда она придёт в себя и возобновит кружок.

— Меня удивило, как свободно она говорит в присутствии других такие вещи, которые вполне можно счесть крамольными, и при этом сетует на отсутствие свободы слова. Я бы на месте остальных решил, что она провокатор.

— Лебедева в своих клевретах уверена. Знает, что они её не выдадут. Впрочем, дело не только в этом. Она ведь из дворян. И не просто абы из каких, а из княжеского рода. Так что знает: пока не натворит чего-нибудь совсем уж из ряда вон, её не тронут. Вот и тешится. Хе-хе. Кстати, насчёт Мордвинова. Зря вы с ним закусились. Он ссору не забудет.

— Думаете, пренебрежёт запретом Лебедевой и вызовет меня? Что ж, полагаю, попасть в него из пистолета я сумею.

— Не в этом дело, — покачал головой Волчанский. — Против княжны он не пойдёт. Но для вас может быть опасен. Видите ли, когда Мордвинов присоединился к литературному кружку, я, само собой, навёл о нём справки. Оказалось, что ныне покойный отец графа состояние фамильное растратил на скачки, карты и гулянки. А то, что осталось, Кирилл Александрович спустил, пуская пыль в глаза высшему обществу. Имущество его заложено-перезаложено. Так что к Лебедевой он подбивается едва ли из-за большой любви.

— Полагаете, хочет жениться ради приданного?

Волчанский кивнул.

— Думаю, именно так. Это его последний шанс. Кредиторы грозятся долговой тюрьмой. И Мордвинов пойдёт на всё, чтобы избавиться от конкурентов. Говорят, он одного юношу, которому был должен, из-за угла зарезал, чтобы деньги не возвращать. Впрочем, может, и не сам. Может, нанял кого-нибудь.

— Граф? — удивился я. — Убил из-за угла?

Волчанский усмехнулся.

— Чему удивляться? Большинство аристократов разорились, едва концы с концами сводят. Ещё немного, и балом будет править капитал. Дельцы. Так что некоторые дворяне и не на такое готовы, лишь бы удержаться на плаву. Впрочем, насчёт убийства — это всего лишь слухи. Тем не менее, будьте осторожны. Если Мордвинов решит, что вы для него опасны, он не станет церемониться. Сердце Лебедевой для него слишком ценный приз.

— Вообще, я думал, что эмансипированные женщины выше условностей брака.

Волчанский усмехнулся.

— На словах — конечно. Но какая девушка откажется от предложения руки и сердца, если влюблена? К тому же, мне кажется, Лебедева в революционерку больше играет. Может, в пику маменьке с папенькой. Так или иначе, Мордвинов в её эмансипированность явно не слишком верит, но подыгрывает. Будьте с ним осторожны. У графа отчаянное положение, и в средствах он, кажется, неразборчив.

— Благодарю за предупреждение, — сказал я. — Буду держать ухо востро.

— Вот и правильно. Бережёного Бог бережёт. Вы пока поезжайте домой, Андрей Ильич. Время уже позднее, и делать всё равно нечего. А завтра встретимся в «Садко», что на Костромской, за обедом. Постараюсь утром сунуться к Лебедевой с визитом — выразить сочувствие в связи с утратой поклонника. Может, что и узнаю полезного. В «Садко» расскажу, как прошло.

— Выясните у неё, что она собирается делать в течение дня. А ещё лучше — ближайших двух-трёх, — сказал я.

— Зачем вам? — насторожился Волчанский.

— С ней нужно продолжать контакт. Время терять нельзя.

— Что же вы намерены предпринять, господин Мамонтов?

— Это будет зависеть от того, что вам удастся узнать.

Мой собеседник понимающе кивнул.

— Постараюсь. Давить не буду, чтобы не вызвать подозрений, но разговорить попытаюсь. Значит, до завтра?

— До завтра, Феликс Христофорович, — кивнул я.

— Не забудьте: Костромская, дом семнадцать.

Расставшись с Волчанским, я остановил извозчика и назвал ему адрес своей новой, выделенной на время операции квартиры на Гороховой. В доме, где жил Распутин. Ну, то есть, пока ещё не жил. Жить ему там в этом времени ещё только предстояло.

Пока ехал, пару раз обернулся на поворотах, чтобы проверить, нет ли слежки — больше по привычке.

Оказалось, не зря: один экипаж следовал за мной неотступно, держась в двадцати метрах. Интересно.

Когда мой возница остановился на Гороховой, я нарочно замешкался, расплачиваясь с ним. В проехавшей мимо пролётке я увидел Мордвинова. Граф отвернулся, пытаясь скрыть лицо, но это, без сомнения, был он. Хотел узнать, где проживает его обидчик и потенциальный соперник.

Мысленно усмехнувшись, я направился к подъезду.

Дом, где нашёл последний приют Распутин, всегда казался мне мрачным, но было в нём своё очарование. Да и квартира оказалась не чета той, которую мне выделило жандармское управление. Две просторные комнаты с высокими потолками и мебелью. И платить за квартиру было не нужно. В комоде обнаружилось постельное бельё.

Видимо, это как раз такие апартаменты, которые может позволить себе сын преуспевающего врача. Отец мой, по легенде, был психиатром. Видимо, эта специальность была востребована уже в том времени, в котором я очутился. Ещё бы прилагались соответствующие денежные средства — было бы совсем замечательно.

Напоследок я проверил чёрный ход. Дверь была крепкая, запиралась изнутри на засов. Снаружи не открыть. Выглянув на лестницу, я окинул взглядом ведущие вверх и вниз пролёты. Если что, можно и здесь выйти. Всегда лучше иметь путь для отступления. Или чтобы тайно покинуть дом.

Итак, чем же заняться?

Я был сыт, на службу мне пока ходить не требовалось, но время было ещё раннее — половина девятого. В такой час я никогда не ложился. И сейчас не хотелось.

Зато в квартире имелась ванная комната с водопроводом, и я потратил минут сорок на то, чтобы наполнить её до половины, а затем влез в неё и растянулся, закрыв глаза и постаравшись максимально расслабиться.

Не получилось.

Всё-таки не каждый день оказываешься убит и воскрешён в чужом теле. Да, расследование немного отвлекало, но только пока я был в него погружён. Стоило сделать перерыв, и накатывало осознание невозможности происходящего. Которое, тем не менее, было вполне реально. В том, что это не сон, я уже убедился.

Значит, оставалось принять очевидное и жить дальше.

Тем более, здесь я, кажется, мог найти дело по душе и способностям.

Эта мысль вернула меня к покушению на Дурново. Действовать следовало быстро, так что дожидаться, пока Лебедева созреет для встречи со мной, я не собирался. Что бы ни сказал при прощании Волчанскому. Завтра нужно самому отыскать её и вступить в контакт — по горячим следам, так сказать.

Девушка явно заинтересовалась мною, причём не как мужчиной, а тем, кто может оказаться полезен антиправительственно настроенному кружку. Если она всё-таки связана с бомбистами, то после гибели Яропольского новый член им очень пригодится. Наверняка у них намечены и другие цели, помимо директора полицейского департамента. Да и с Дурново ведь ничего не вышло.

Конечно, сразу меня в курс дела не введут. Будут присматриваться. Главное — помаячить перед Лебедевой, чтобы она меня отметила как главную кандидатуру.

Пока я размышлял, вода постепенно остыла, и я как раз собирался вылезать, когда в дверь квартиры настойчиво и громко постучали.

Чёрт! Как не вовремя…

Выбравшись из ванны, я обернул бёдра полотенцем (вряд ли в девятнадцатом веке это благопристойно, но выбора не было) и прямо босиком пошлёпал в прихожую.

Пока шёл, стук повторился. Неужели Мордвинов решил наведаться? Если да, то что-то граф припозднился.

— Иду! — крикнул я. — Секунду.

Сразу открывать, разумеется, не стал. Громко спросил, стоя справа от двери:

— Кто там?

Тишина. Ну, может, визитёр не хочет своё имя называть, чтобы соседи не услышали.

В двери имелось маленькое зарешёченное окошко, которое закрывалось изнутри металлическим лючком. Оно служило аналогом современного глазка. Его я и открыл, чтобы узнать, кто пожаловал.

Стоял при этом так, чтобы видеть посетителя, но при этом находиться сбоку от окошка. Мало ли — вдруг кому придёт в голову в меня пальнуть. Причин для этого, вроде, пока нет, но осторожность не помешает.

За дверью никого не оказалось.

Хм… Странно.

Приблизившись к окошку, я окинул коридор взглядом. В видимом радиусе трёх метров — ни души.

Чертовщина какая-то…

Закрыв лючок, я развернулся, чтобы пойти назад в ванную.

Но не успел сделать и двух шагов, как стук раздался снова!