56. Лев

Дверь мне открыл Максим Грушевский и оперся плечом о косяк. Лениво так, как довольный котяра.

Он был без пиджака и галстука, а рубашка выдернута из-под ремня, словно её тянули наружу нетерпеливые женские пальчики.

Что-то сдавило сердце, вдруг стало тяжело дышать.

– Где Надежда? – спросил у него, одновременно пытаясь заглянуть внутрь квартиры. Но Грушевский намеренно стоял так, чтобы мне не было ничего видно.

– В спальне, – нагло ухмыляясь, сообщил он. – Она сейчас не может подойти. Не в состоянии.

Не знаю, как я сдержался. Уж очень хотелось залепить ему в бесстыжую морду или огреть бутылкой по голове.

По краю сознания, алыми штрихами пульсировала мысль, что его слова могут оказаться правдой. Что Надежда может всё ещё любить его.

Наверное, я не смог бы перенести эту мысль, если бы не комната боли, которая помогала воспитывать стойкость к ударам судьбы. Скорее всего, я бы сломался и уполз раненым зверем. Навсегда. Зализывать раны в свою берлогу.

Но из квартиры повеяло тонким нежным ароматом. Это был её запах. Надежды.

Я знал эту женщину. Она никогда бы не смогла так поступи      ть. Я верил в неё. Верил ей. Как себе.

Я пристально вгляделся в лицо Грушевского. Было непохоже, что этот мужчина только что раздевал кого-то в порыве страсти. Уж слишком холодным и собранным был его взгляд, слишком напряжённой поза.

Я внутренне напрягся. Что-то здесь не так.

– Я хочу её увидеть. Пропусти.

Я попытался попасть внутрь, оттолкнув Грушевского плечом. Он ударил первым. В живот. И если б не молниеносная реакция, выработанная годами тренировок, и каждодневные сеансы в комнате боли, меня сейчас сложило бы пополам. Но я сумел отскочить в сторону, позволив его кулаку лишь скользнуть по касательной, и зацепиться в поле пиджака.

Макс потерял равновесие на какую-то долю секунды. Но и этого мне оказалось достаточно. Я перекинул бутылку розового шампанского из левой руки в правую и с силой ударил Грушевского по голове.

Она даже не разбилась. Зато Макс обмяк и кулем свалился у моих ног.

Я прошёл в квартиру, положил букет и бутылку у стены в прихожей, а затем, подхватив Грушевского под мышки, затащил его внутрь. Церемониться не стал, бросил там же, у стены, и закрыл дверь.

– Надя, – осторожно позвал, заглядывая в кухню, мало ли кто ещё мог там быть.

– Я здесь, – донёсся вдруг до меня сдавленный голос.

Она в ванной. Я бросился туда, больше ни о чём уже не думая.

Дверь в ванную была закрыта на щеколду и ходила ходуном, так сильно Надежда налегала на неё изнутри.

– Отойди в сторону, – велел я и, выждав пару секунд, отодвинул засов.

Надя упала мне в объятья.

– Ты здесь, ты пришёл, – всхлипывала она, вжимаясь мне в грудь. Я осторожно гладил её волосы и шептал что-то невразумительное, успокаивая.

Она всё плакала, не могла успокоиться. И это напрягало. Червячок сомнения зашевелился внутри меня.

– Надя, – я отстранил её от себя и слегка встряхнул за плечи, чтобы она сконцентрировалась на мне, – он что-то с тобой сделал? Плохое?

В груди заледенело. Если этот подонок тронул её хоть пальцем, я убью его.

Но она покачала головой и снова прижалась ко мне. Облегчение было столь сильным, что я сам едва сдержал слёзы радости. Моя девочка цела. Она не пострадала.

– Идём на кухню, я сделаю тебе чай.

В прихожей Надежда вздрогнула, увидев лежащего на полу Грушевского.

– А он не…? – её голос дрогнул.

Вот чёрт! И как я об этом не подумал.

– Я сейчас проверю.

Она позволила усадить себя на табурет. Я поставил чайник, а сам вернулся в прихожую. Склонился над Максом и прижал пальцы к его шее, ощутил лёгкую пульсацию артерии – жив. Хорошо. У меня на него ещё большие планы.

Я набрал номер знакомого майора и вкратце обрисовал ситуацию. Он обещал содействие. Теперь осталось главное – вывести Надю из квартиры до того, как тут начнётся светопреставление. Показания даст позже. Сегодня она и так натерпелась.

Когда я вернулся на кухню, Надежда уже заварила две кружки зелёного чая, добавила туда ломтики лимона. То, что она запомнила, какой чай я люблю, наполнило теплом моё сердце. Хотелось прижаться к ней, впиться поцелуем в губы, сорвать с неё одежду и любить всю ночь, пока воспоминания о произошедшем кошмаре не изгладятся из её памяти.

Но я не трону её. Не сегодня. Ей и так пришлось слишком много пережить. Сегодня моей девочке нужно как следует отдохнуть.

– Я вызвал тебе такси, – сообщил, отхлёбывая чай.

– Зачем? – Надя удивлённо распахнула глаза.

– Хочу, чтобы ты поехала в мой номер и легла спать. Тебе нужно отдохнуть.

– А как же…? – она перевела взгляд на дверь в прихожую.

– Я об этом позабочусь.

Звуковой сигнал телефона сообщил, что такси на месте.

– Собери вещи, сюда ты несколько дней не вернёшься.

– Таня! – вдруг вспомнила она. Моя девочка переживала за подругу.

– Позвони ей, я предупрежу администратора, что нам понадобится ещё один номер.

Когда Надежда ушла в свою комнату, я снял с вешалки какой-то поясок и связал начинавшему приходить в себя Грушевскому руки. На всякий случай.

Через пару минут Надя вышла из своей спальни с небольшой спортивной сумкой. Её лицо всё ещё было бледным. Она устала, моя девочка.

Я взял сумку из её рук и проводил вниз. Усадил на заднее сиденье машины такси и смотрел ей вслед, пока она не скрылась за углом дома. Ну всё. Теперь моя любимая девочка в безопасности.

Спустя несколько секунд тихий дворик заполнили проблесковые маячки полицейских автомобилей.