Глава 9

Санкт-Петербург, 2024

Юля

Нина дома, уже хорошо. Вздыхаю. Таксист подвозит меня к двери отеля. Осматриваюсь. Вокруг ни души, глухая темная ночь окутала Петербург. Быстро вхожу в неярко освещенный холл и спешу на ресепшен. Меня охватывает смятение. Чувствую, как горячим румянцем вспыхивает лицо, от резкого притока крови шумит в голове. Дежурная смотрит на меня с недоумением.

Но наконец-то я в номере! Как хорошо, что он одноместный, и не надо никому ничего объяснять. Скидываю с себя одежду и небрежно бросаю на стул. Меня бьет нервный озноб. Кое-как надеваю халат и валюсь на кровать.

Не могу поверить в происходящее. Саша… Сашка… Ничего не забыто… Глаза… Взгляд…Голос… Все тот же, тот же! Мой Саша…Ну и что, что двадцать лет? Все равно мой…мой! Руки…Губы…

И вдруг я холодею… А вдруг он женат? Ну конечно, женат! Красавец, умный и, судя по одежде, отнюдь не бедный.

Я вскакиваю с кровати и мечусь по комнате из угла в угол.

«Женат, женат», – набатом отдается в голове.

Сердце сжимает ледяной обруч тоски, а душа корчится в огне подступающей ревности. За двадцать лет я основательно забыла, что такое ревность, и вот…

Кидаюсь к холодильнику, вынимаю бутылочку минералки и пью холодную воду прямо из горлышка. Становится легче.

Но почему, почему так несправедливо обошлась с нами судьба?! Если бы не арест Сашиного отца, если бы не мои струсившие родители, мы не расстались бы никогда! В памяти ярко вспыхивает воспоминание о нашей единственной ночи. Самой счастливой и… самой трагичной. И еще… если бы не эта ночь…

Не успеваю додумать мысль до конца. У меня вдруг резко слабеют ноги. Делаю шаг и падаю в успокаивающие объятия кресла. Откидываюсь на спинку и закрываю глаза. Яркие картинки прошлого рвут душу.

***

Москва. 2004г

Юля

– Папочка, можно я буду называть Юлю мамой? В сад за всеми мамы приходят! – доносится до меня тонкий голосок Ниночки.

Я в кухне, торопливо накрываю завтрак. Герману Леонидовичу скоро уходить. Сегодня у него лекции в медакадемии до вечера. А завтра операционный день, опять вернется поздно.

Профессор входит, неторопливо садится за стол. Лицо, как всегда, тщательно выбрито. Волосы, чуть влажные после душа, тщательно расчесаны. Он в домашнем халате в черно-желтую полоску. Строгий взгляд. Сосредоточенно крутит в руках ложку. Овсянка в семье на завтрак обязательна.

– Юля, с завтрашнего дня я нанимаю тебе помощницу по хозяйству, – ставит он меня в известность. – Запомни, главное для тебя – это учеба и Нина! Прошу не пропускать лекций. И… ты не против, если дочка будет иногда называть тебя мамой? – профессор тяжело вздыхает. – Нина слишком мала, чтобы осознать… – Герман Леонидович резко замолкает и начинает завтракать.

Я варю ему кофе и тоже молчу. Сердце сжимается от жалости к профессору и маленькой Ниночке. Не спрашиваю у профессора, от чего умерла его жена. В академии я нечаянно подслушала разговор студенток в курилке. Удаление аппендикса год назад. Во время операции оторвался тромб и забил легкие.

Ниночка – поздний ребенок. Когда она родилась, Герману Леонидовичу было тридцать семь, а матери Ниночки тридцать пять. Сейчас профессору Вишневецкому сорок один. Вдовец. Его горят желанием утешить незамужние красотки-преподавательницы и студентки старших курсов. Эти знания я черпаю опять же из разговоров в студенческой курилке.

Да, я курю. Из близких никто не знает. И не узнает. Курю с первого дня учебы. Нервная система требует забвения. И я не нахожу ничего умнее, как согласиться на предложение однокурсниц составить им компанию в укромном местечке в одном из дремучих закутков здания. Сигареты помогают мне расслабиться и сохранить ясность ума, как кощунственно это ни звучит.

Я учусь в медакадемии второй месяц. Учеба и самостоятельная жизнь в столице заставляют меня стремительно взрослеть. Медицина – моя мечта. Хочу заниматься кардиологией. Желание приходит после того, как отца спасает от смерти коронарное шунтирование. Мечтаю об операциях по пересадке сердца. Их пока мало делают у нас в стране. Но я обязательно буду, и много! А для этого я должна учиться. Много учиться и на отлично! Только тогда у меня появится шанс стать кардиохирургом. Потому что кардиохирургия считается сугубо мужским делом. Женщинам туда вход закрыт. За редким исключением. И я обязательно этим исключением стану.

Новость о помощнице по хозяйству меня по-настоящему радует. Что-то я в последние дни сильно устаю. Сил на учебу остается немного. Она дается мне с невероятным напряжением. Постоянные опросы, тестирования, контрольные, практические занятия… И это только начало.

Дома я через силу зубрю конспекты. Постоянно хочется спать и почти не хочется есть. Но одно обстоятельство, которое меня не напрягает абсолютно – это забота о Ниночке. Особенно я обожаю гулять с ней в парке. Она такая искренняя и славная девочка! И главное, мы любим друг друга.

Любовь Ниночки не дает мне свихнуться окончательно и погрузиться в мрачную пучину депрессии от бесконечных мыслей о Саше. Как он? Что с ним? Кем считает меня: предательницей, последней сволочью? Наверное, думает, что я бросила его. Исчезла, испарилась без единого слова утешения.

Меня накрывает плотная пелена мрачного отчаяния. Не вырваться из нее! И если бы не Ниночка…

***

Я чувствую себя все хуже. Меня одолевает слабость и тошнота. Списываю недомогание на нервный стресс. Хорошо, что к нам сейчас ходит Галина Ивановна из соседнего подъезда заниматься домашним хозяйством. Она еще совсем не старая женщина, но у нее на руках больной муж, которого не оставишь надолго одного. Она с удовольствием согласилась работать у профессора. Как я понимаю, он платит ей очень хорошо.

Квартира у Германа Леонидовича четырехкомнатная, досталась по наследству от родителей. Уборки хватает под завязку. Обед и ужин Галина Ивановна готовит каждый день свежий. Профессор не любит полуфабрикатов. И рубашку требует каждый день чистую и выглаженную. Джинсы не носит, только классические брюки из дорогой импортной ткани.

На мне по-прежнему Ниночка и учеба. Утром отвожу Нину в детсад, а вечером забираю в положенное время. Кроме как со мной, из детсада она ни с кем не уходит: ни с Германом Леонидовичем, ни с Галиной Ивановной. Закатывает истерику. И только видя меня, успокаивается. Если в это время лекция в медакадемии, я ее пропускаю, но потом переписываю у девчонок из группы. Меня ни разу никто не спрашивал, почему я исчезаю. Скорее всего, у профессора насчет моих пропусков договоренность.

Герман Леонидович относится ко мне ровно: не хвалит, не ругает. Не забывает интересоваться Ниночкой, моей учебой в медакадемии, но в душу не лезет. Мы живем с ним как соседи по гостиничному номеру: рядом, и в тоже время врозь.

Так продолжается до одного промозглого утра начала октября. Я встаю, как всегда, в полшестого, и бреду в ванную. Резкая тошнота, позыв к рвоте, звенит в ушах и… я проваливаюсь в темноту.

Прихожу в себя от запаха спирта. Открываю глаза и вижу склоненное над собой бледное лицо Германа Леонидовича, его сурово поджатые губы. Я лежу на разобранной кровати у себя в комнате в одной легкой ночной сорочке. Она неприлично задралась, высоко оголяя ноги.

Суетливо стараюсь одернуть ее вниз.

– Очнулась, – то ли спрашивает, то ли констатирует факт профессор. –Я сделал тебе инъекцию в предплечье. Сейчас введу раствор глюкозы в вену. Потерпи, скоро станет легче.

Он ловко перехватывает жгутом руку и медленно вводит лекарство. Зажимает локтевой сгиб проспиртованной ваткой.

– Лежи. Сейчас принесу тебе горячий чай с бутербродом! Через полчаса придешь ко мне.

***

С робким стуком открываю дверь в кабинет Германа Леонидовича. Мне значительно лучше, голова почти не кружится.

Профессор сидит за столом, сцепив в замок пальцы рук. Бросает на меня изучающий, сканирующий взгляд.

Внутри все холодеет. Чувствую, как от выступившего пота влажнеет лоб. Неужели он догадывается о том, в чем я почти уверена?

– Давай поговорим, – голос профессора звучит сухо. – Ты беременна? – спрашивает напрямую.

Я готова провалиться сквозь землю или раствориться в воздухе, только чтобы не отвечать.

Молчу. Чувствую, как свирепым жаром разгораются щеки.

– Что показали тесты?

Я оставляю вопрос без ответа. Мне страшно. До ужаса страшно. Зачем мне тесты? Что они решают? И вообще, что хочет услышать от меня профессор? То, что о беременности начала подозревать только сегодня утром, когда очухалась на кровати после обморока? Или что усталость, потерю аппетита и отсутствие критических дней до этого списывала на силу стресса?

– Задержка большая?

На меня вдруг наваливается тупое равнодушие. Будь что будет. Смысл бежать от правды? Но беременность я сохраню в любом случае. Если профессор выгонит на улицу, попрошу общежитие. Я иногородняя. До родов продержусь, а там…

Что будет «там», додумать не успеваю.

– У меня к тебе предложение, – голос Германа Леонидовича по-прежнему сух и официален. – Деловое, – он бросает на меня испытывающий взгляд.

– Вы о чем? – сиплю я пересохшим горлом и вскакиваю ошпаренной кошкой. – Как не стыдно! Я не буду спать с вами, и не мечтайте! Я люблю другого человека. А потом, вы старый уже, постыдились бы! Фу, мерзость, – передергиваю плечами. – Я ухожу от вас в общежитие, мне обязаны дать комнату!

Заканчиваю гневный монолог и делаю шаг к двери.

– Я предлагаю тебе официальное замужество и признание ребенка своим.

Вздрагиваю и резко поворачиваюсь.

– Зачем вам это?

– Мне нужна мать для Нины. Ты лучшая кандидатура. Моя дочь любит тебя.

– А как же… – пытаюсь возразить, но профессор перебивает и ставит в разговоре точку:

– Ничего, стерпится – слюбится.

***

Свадьбу отмечаем на День народного единства в малом банкетном зале одного из самых дорогих ресторанов Москвы. С моей стороны на свадьбе только мама с папой. Обескураженные, притихшие. Я держусь с ними холодно, отстраненно. Ни о чем не спрашиваю. Что толку в моих вопросах? Со стороны профессора приглашены коллеги по работе с женами и какие-то влиятельные чиновники из Министерства здравоохранения.

В конце апреля я рожаю дочь.

– Мамочка, я хочу, чтобы сестричку назвали Вероникой, – дарит мне умоляющий взгляд Ниночка.

– Хорошо, – с улыбкой киваю я. – Красивое имя!

О том, что секунду назад собиралась назвать дочь Александрой, предпочитаю не вспоминать.

***

Открываю глаза и выпрямляюсь в кресле. Беру с колен сотовый. Смотрю на экран смартфона в чуть дрожащей руке.

Ну, вот и все. Назад пути нет. Встречи не избежать. А может, все-таки не надо встречаться? Взять себя в руки и уехать в Москву залечивать открывшиеся раны, которые я так старательно «зализывала» двадцать лет? Притвориться больной и уехать. Ну его, этот симпозиум! Сегодня проведу доклад – и все, выступлений у меня больше нет. На вечерний скоростной до Москвы я успеваю!

Поднимаю глаза на циферблат настенных часов, ахаю и отправляюсь бегом в ванную.Вглядываюсь в свое отражение в зеркале над раковиной. Бледное, осунувшееся лицо, под глазами темные круги. Ловлю горящий голубым пламенем исступленный взгляд. Откидываю со лба спутавшиеся волосы.

Боже, ну и вид у меня! Нет, срочно контрастный душ – и немедленно привожу себя в порядок! Нельзя так распускаться. С докладом в любом случае надо выступать. Меня будут разглядывать несколько десятков пар внимательных глаз коллег. И встречу с Сашей я не отменю ни за что! Если только он сам передумает.

Нам нужно встретиться! Я многое хочу ему объяснить и рассказать. О том, что я не предательница. И люблю его все двадцать лет разлуки. Единственное, что не могу обещать самой себе, что решусь рассказать про Веронику.

Дочка не знает нашей с Сашей истории. И я не уверена, стоит ли ей открывать тайну ее рождения. Для всех ее отец – Герман Леонидович Леднев, доктор медицинских наук, всеми уважаемый профессор медакадемии, скоропостижно умерший год назад от обширного инсульта. Как отразится на Веронике известие, что человек, ее вырастивший, и которого она безумно любила, ей не отец?

––