Ты думаешь, что ты принц, только если у тебя есть башня · – Джексон —

Поверить не могу, что Фостер это сделал. Просто не могу. Я каждый долбаный день, каждый долбаный час стараюсь изо всех сил, чтобы все это не превратилось в тотальный бардак, а Фостер берет и творит вот такое. Невероятно.

– Это она? – спрашивает Мекай с дивана, стоящего за моей спиной.

Я смотрю на девушку, слезающую со снегохода перед фасадом школы.

– Да.

– И что ты о ней думаешь? – вступает в разговор Лука. – Как она выглядит? Хорошая наживка?

– Она выглядит… изможденной. Это видно по тому, как она склоняет голову, снимая шлем. По тому, как ссутулены ее плечи. По тому, как она смотрит на ступеньки крыльца, словно они являют собой самое большое препятствие, которое она когда-либо видела в жизни. Она измождена и… сломлена, опустошена?

– Что? – Сзади ко мне подходит Байрон и смотрит поверх моего плеча. – Беззащитной, – бормочет он, помолчав.

Да, именно это слово я и искал. Она выглядит беззащитной. Что, несомненно, делает ее отличной наживкой. Это также заставляет меня чувствовать себя скверно, чертовски скверно. Как я могу использовать девушку, которая уже и без того выглядит так, будто жизнь наносила ей один удар за другим?

С другой стороны, как я могу позволить себе этого не делать? Что-то происходит. Что-то важное. И хреновое. Я это чувствую, как и остальные члены Ордена. Мы уже несколько дней пытаемся выяснить, в чем тут суть, но никто не желает ничего говорить… во всяком случае, нам. А поскольку мы не хотим наседать, чтобы те, кто собирается устроить нечто, обещающее стать грандиозной катастрофой, не бросились в кусты и не затаились, нам конец, если мы не найдем наживку, на которую они клюнут.

– Беззащитная – это хорошо, верно? – замечает Лайам, говоря, как типичный говнюк.

Я сердито смотрю на него и вижу, что он берет термос с кровью из мини-холодильника, стоящего внизу одного из моих книжных шкафов, поднимает его, словно извиняясь, затем объясняет:

– Я хочу сказать, что это убаюкает того или тех, кто за всем этим стоит, усыпит их бдительность.

– Или же благодаря этому им будет легче ее убить, – говорит Рафаэль. Его слова небрежны, но в тоне нет ни следа небрежности. Это и неудивительно, ведь он питает слабость к девам, попавшим в беду. И он единственный, кто с самого начала выступал против этого плана.

Но я не знаю, что еще можно сделать. Я не могу игнорировать то, что происходит под спудом. Только так можно предотвратить еще одну войну… или что-то похуже.

Я поворачиваюсь и вижу, что она поднялась по лестнице на крыльцо, но впечатление такое, словно она вот-вот свалится вниз. Мне хочется увидеть ее лицо, но она так укутана, что я могу рассмотреть только похожие на штопоры кудряшки, выглядывающие из-под ее ярко-розовой шапки.

– И что же ты собираешься делать? – спрашивает Мекай. – Что ты ей скажешь?

Понятия не имею. Я знаю, что планировал ей сказать. Что я должен ей сказать. Но иногда от того, что ты должен сделать, очень далеко до того, что получается по факту. Этому меня научил Хадсон… и моя мать.

А потому вместо того, чтобы ответить моему лучшему другу, я спрашиваю:

– Что еще мне нужно узнать?

– Джексон… – начинает Рафаэль, но я взглядом заставляю его замолчать.

– Что еще?

– Драконы вернулись в туннели, – сообщает Лука, говоря со своим раскатистым испанским акцентом, из-за которого кажется, будто все не так скверно, как есть на самом деле. – Я не разобрался, что у них на уме, но разберусь.

– А волки?

Лайам саркастически смеется:

– Дни меняются, а эти говнюки – нет.

– И так будет всегда, – говорит Мекай, ударяя кулаком в кулак Лайама.

– Да, они не изменятся никогда, – соглашаюсь я. – Но не появилось ли в их поведении что-нибудь необычное, о чем мне бы следовало знать?

– Ничего, кроме воя на луну. – Байрон все еще смотрит в окно, и я знаю, что сейчас он думает о Вивьен. – Когда ты собираешься что-нибудь предпринять?

– Они же волки, Бай. Для них выть на луну – это обычное дело, – отвечаю я.

– Ты знаешь, о чем я.

Я и правда это знаю.

– Они никому не причинят вреда, так что история с Вивьен не повторится. Коул дал мне слово.

– Ага. – Он фыркает: – Как будто Коулу можно доверять. Или его шелудивым псам.

С тех пор прошло пять лет, но для вампира это ничто. Особенно когда речь идет о потере твоей пары.

– Она заходит внутрь, – бормочет Байрон, и быстрый взгляд на парадные двери школы говорит мне, что так оно и есть. Розовой шапки и девушки, которой она принадлежит, нигде не видно.

– Я вернусь, – говорю я им, сняв красную толстовку с капюшоном с надписью «Кэтмир», которую носил весь день, и бросив ее на спинку ближайшего стула. Ведь ничто так не устрашает новеньких, как фуфайка с названием школы.

Я спускаюсь по лестнице, перескакивая через две ступеньки. Понятия не имею, что я сейчас сделаю – и сделаю ли что-то вообще, – но я хочу посмотреть на новенькую. Выяснить, каких неприятностей от нее можно ждать. Потому что я знаю точно – неприятности будут.

Это чувство усугубляется, как только я вижу, что новенькая стоит одна спиной к лестнице и кто угодно может подобраться к ней незаметно, пока она разглядывает шахматный столик, наполовину скрытая нишей, находящейся внизу.

Какого черта? Она здесь всего пару минут, а Мэйси и Фостер уже оставили ее совсем одну? В таком месте, где к ней может подойти любой?

Где любой может к ней пристать… или сделать что-нибудь похуже.

Собственно говоря, я не успеваю спуститься по лестнице даже наполовину, когда вижу, что к ней направляется Бакстер, причем глаза его горят, клыки блестят.

Я делаю ему знак и устремляю на него взгляд, ясно приказывающий отвалить. Не потому, что меня действительно волнует, если он выпьет из этой маленькой человеческой девицы всю кровь – а она действительно маленькая, росту в ней всего пять футов четыре дюйма[17], а потому что есть правила. И одно из этих правил гласит, что нельзя сжирать племянницу директора школы. А жаль, ведь от нее так приятно пахнет. Да, я чувствую едва ощутимый резкий запах, возникший после того, как она много часов провела в дороге, но он не перебивает исходящих от нее ароматов жимолости и ванили.

Интересно, какой у нее вкус.

Но поскольку о том, чтобы пить ее – всю ее кровь или только немного, – не может быть и речи, я заталкиваю эту мысль в глубины моего сознания и преодолеваю оставшуюся часть лестницы одним прыжком.

Она по-прежнему ничего не замечает, и я невольно начинаю гадать, в чем тут дело. Ей что, жить надоело, или она просто на редкость ненаблюдательна?

Надеюсь, что причина заключается не в первом, а во втором, потому что, если бы речь шла о первом, это определенно затруднило бы дело. Особенно здесь, в Кэтмире, где в настоящее время, как мне кажется, все почти утратили связь с цивилизацией. Включая и меня самого.

Я подхожу к ней сзади и вижу, что она берет со столика шахматную фигуру и начинает вертеть ее в руках, как будто это самая интересная штука на свете. Мне становится любопытно, и я смотрю поверх ее плеча, желая разглядеть, что именно кажется ей таким занятным. Но, увидев, на какую фигуру устремлен взгляд – это моя драгоценная матушка во всей своей красе, – я не могу не податься немного вперед, дабы предостеречь:

– На твоем месте я был бы с ней осторожен. Она умеет больно кусаться.

Она вздрагивает, как будто я и впрямь укусил ее, а не предостерег. Стало быть, дело все-таки в обыкновенной ненаблюдательности, а не в том, что ей надоело жить. Что ж, и на том спасибо.

Я хочу предупредить ее, чтобы она ни к кому не поворачивалась спиной, но прежде, чем успеваю что-то произнести, она резко поворачивается ко мне лицом. И когда наши взгляды встречаются, я начисто забываю, что хотел сказать.

Потому что ни хрена себе.

Она совсем не такая, как я ожидал.

Как и все люди, она хрупка. Достаточно одного движения моей руки или клыков – и она умрет. И проблема была бы решена, если, конечно, не считать того, что Фостер бы поднял ужасный срач.

Но когда она смотрит на меня удивленными глазами цвета расплавленного молочного шоколада, я думаю не о том, чтобы убить ее, а о том, какой мягкой выглядит ее кожа.

О том, как мне нравится, как ее кудряшки обрамляют лицо в форме сердечка.

О том, на что больше похожа россыпь веснушек на ее левой щеке: на цветок или на звезду.

И конечно же, о том, каково это – вонзить зубы в это вот место под ее ухом.

О том, как бы мог звучать ее голос, когда она попросит меня это сделать.

Каково будет приникнуть к ней, когда она предложит мне себя.

Какова она будет на вкус… Если так, как она пахнет, боюсь, я не смогу остановиться. А я всегда могу остановиться.

От этих мыслей мне становится неуютно, ведь я спустился сюда только для того, чтобы посмотреть на нее и удостовериться, что она не доставит нам новых неприятностей, когда все и так идет наперекосяк. И что же – я вдруг начинаю думать о том…

– Кто умеет больно кусаться? – Ее дрожащий голос прерывает ход моих мыслей и заставляет меня перевести взгляд с нее на шахматный столик… и на фигуру, которую она уронила, когда я с ней внезапно заговорил.

Я наклоняюсь, подбираю с пола королеву вампиров – хотя мне совсем не хочется к ней прикасаться – и показываю ее племяннице Фостера, этой самой Грейс:

– По правде говоря, она далеко не милашка.

Грейс непонимающе смотрит на меня:

– Это же просто шахматная фигура.

Ее растерянность забавляет меня – как и то, что она старается сделать вид, будто не боится меня. Ее напускная храбрость могла бы обмануть кого-то другого, но не меня. Ведь я чую ее страх… а также что-то еще, что заставляет меня насторожиться.

– Ну и что с того? – спрашиваю я, потому что дразнить человека – это так прикольно.

– А то, что это всего лишь шахматная фигура, – отвечает она и впервые набирается смелости взглянуть мне в глаза. Что нравится мне куда больше, чем следовало бы. – Вырезанная из мрамора, – продолжает она, немного помолчав. – Она никого не может укусить.

Я наклоняю голову, как бы говоря: почем знать?

– Есть тьма чудес на небе и в аду, Гораций, не снившихся философам твоим. – Если учесть, что мы сейчас в полной жопе, небольшая цитата из «Гамлета» прозвучит более чем уместно.

– На небе и земле, – отвечает она.

Я выгибаю бровь. Она не только знает эту цитату, но и не боится указать мне на мою так называемую ошибку.

– Цитата звучит так: «Есть тьма чудес на небе и земле, Гораций, не снившихся философам твоим».

– В самом деле? Пожалуй, моя версия нравится мне больше.

– Несмотря на то что она неверна?

– Именно потому, что она неверна. – Она явно изумлена. Что забавляет меня, а также беспокоит. Ибо это значит, что мое первое впечатление подтвердилось – она и вправду ненаблюдательна. Не говоря уже о том, что она пребывает в полнейшем неведении. А стало быть, либо ее здесь прикончат, либо она станет причиной войны. Либо случится и то и другое.

Я не могу этого допустить… ради нас всех. Только не после того, как я столько сделал и стольким пожертвовал для того, чтобы предотвратить такую войну.

– Мне надо идти. – Ее глаза широко раскрыты, голос стал высоким и немного писклявым.

Это становится последней каплей, ведь если новенькая не может выдержать простой беседы со мной, хотя я веду себя с ней как пай-мальчик, то как она сможет продержаться здесь хотя бы один день?

– Да, надо, – говорю я, показывая кивком на комнату отдыха для учеников – и выход из школы. – Дверь вон там.

На ее лице мелькает оторопь.

– То есть ты хочешь сказать мне «скатертью дорога»?

Я пожимаю плечами и даю ей ответ, который гарантированно заставит ее бежать отсюда со всех ног. То, что этот ответ выставит меня полным козлом, не так уж важно. Я стану о нем жалеть, а она никогда не узнает, почему я ответил ей именно так.

– Если ты уедешь и оставишь эту школу, мне пополам, как ты истолкуешь мои слова. Я предупреждал твоего дядю, что тут тебе будет небезопасно, но ты ему, видимо, не очень-то дорога.

Выражение неуверенности на ее лице сменятся гневом.

– Да кто ты вообще такой? Здешний записной недоброжелатель?

– Недоброжелатель? Поверь мне, здесь тебе не светит более доброжелательный прием.

– Значит, вот оно, да? – Она поднимает брови и раскидывает руки. – Это и есть ваше «добро пожаловать на Аляску»?

Ее сарказм не только удивляет меня, но и интригует… чего я не могу допустить. А потому рявкаю:

– Скорее, добро пожаловать в ад. А теперь вали отсюда. – Эти мои слова рассчитаны на то, чтобы напугать ее до смерти, но они также обращены и ко мне самому.

Однако мое предостережение не срабатывает – оно не действует ни на меня, ни на нее. Она не затыкается и не сбегает. Вместо этого она просто задирает свой красивый носик, смотрит на меня свысока и вопрошает:

– Ты ведешь себя, как козел, потому что у тебя в жопе застряла палка? Или же всегда бываешь таким обаяшкой?

Меня берет оторопь. Никто еще не говорил со мной подобным образом. Никогда. Тем более какая-то человеческая девица, которую я мог бы убить всего лишь силой мысли. Вместе с оторопью приходит и досада. Потому что я пытаюсь спасти ее жизнь, а она настолько непонятлива, что не может взять этого в толк.

Мне надо, чтобы она поменяла свое отношение к тому, что происходит вокруг, причем поменяла его как можно скорее. Сузив глаза, я рычу:

– Если это все, на что ты способна, то здесь тебе не продержаться и часа.

Она приподнимает брови:

– И что же случится потом?

– Тебя сожрут. – Это же элементарно.

– Да ну? Ты в самом деле так думаешь? – Она закатывает глаза. – Знаешь что? Выкуси!

Если бы она только знала, как мне хочется сделать именно это – хочется ее укусить. Чем больше она сердится, тем лучше пахнет. Не говоря уже о том, как хорошо она смотрится с этими своими раскрасневшимися щеками и вдвое участившимся пульсом, бьющимся в подключичной ямке.

– Это вряд ли, – говорю я, чувствуя, что от этого быстрого биения ее сердца у меня текут слюнки, а клыки вот-вот начнут удлиняться.

Мне хочется отведать ее. Хочется ощутить мягкость ее тела, приникшего к моему, пока я пью кровь. Пью и пью – но я обрываю эту мысль. Заставляю себя смерить ее презрительным взглядом и сказать:

– Думаю, из тебя не вышла бы даже закуска.

Я придвигаюсь к ней ближе, желая во что бы то ни стало устрашить ее и заставить уехать отсюда до того, как разверзнется ад и на нее обрушится беда.

– Но, быть может, вышел бы быстрый перекус. – Я резко щелкаю зубами и изо всех сил стараюсь не обращать внимания на трепет, пробегающий по ее телу от этого звука.

Это нелегко, чертовски нелегко, я не думал, что это будет так трудно. Особенно когда она не сдает назад, как сделал бы на ее месте любой другой. И вместо этого спрашивает:

– Да что с тобой? Чего тебе не хватает?

Черт. Я едва не разражаюсь смехом.

– Не воображаешь ли ты, что у тебя в запасе есть несколько веков жизни?

– Послушай, тебе вовсе необязательно быть таким…

Позади меня подошли поближе враги и обратились в слух. Нет, они не настолько глупы, чтобы оказаться слишком уж близко, но я чувствую – они стоят сразу же за углом. Прислушиваются. Ждут. Разрабатывают планы.

Это уже чересчур. Пора пугать ее всерьез.

– Не указывай мне, каким я должен быть, а каким не должен, – рычу я. – Тем более что ты понятия не имеешь, во что ввязалась.

– О, только не это! – Она изображает испуг. – Это и есть та часть повествования, в которой ты рассказываешь мне про больших и страшных чудовищ, которые обитают в больших и страшных дебрях Аляски?

Черт возьми, она меня поражает. Да, меня чертовски раздражает, что она не воспринимает моих предостережений всерьез, но как ее можно винить, если ей известно только то, что говорю ей я? Собственно, меня весьма впечатляет, что она не сдает своих позиций – не многие люди способны на такое, когда имеют дело со мной.

А посему я отвечаю:

– Нет, это та часть повествования, когда я показываю тебе больших и страшных чудовищ, которые обитают здесь, в этом замке. – Я делаю шаг вперед, сведя на нет ее попытку немного отодвинуться от меня.

Она должна понять, что, если будет разгуливать тут, ведя себя так вызывающе, ей не избежать последствий. Пусть она лучше узнает это от меня, чем от одного из человековолков, которые норовят сначала пустить в ход когти, а вопросы задавать уже потом.

Должно быть, она видит, что у меня на уме, поскольку, дрожа, делает шаг назад. Потом еще шаг. И еще.

Но я иду одновременно с ней, делая шаг вперед при каждом ее шаге назад, пока она не оказывается прижатой к краю шахматного столика. Теперь ей уже некуда отходить.

Мне необходимо напугать ее, заставить бежать отсюда как можно дальше и как можно быстрее. Но чем ближе я к ней подхожу, тем больше мое тело подается к ее телу и тем меньше мне хочется нагонять на нее страх, чтобы заставить уехать.

Мне так сладко прижиматься к ней, и от нее так чудесно пахнет, что очень трудно сосредоточиться и держать в фокусе конечную цель. А когда она двигается и ее тело касается меня опять и опять, мне становится трудно даже просто помнить, в чем заключается эта самая конечная цель.

– Что ты… – У нее перехватывает дыхание. – Что ты делаешь?

Я отвечаю не сразу – потому что ответа у меня нет. Я делаю что-то не то. Что-то не то. Но это неважно, когда она здесь, передо мной, и в ее карих глазах светится множество самых разных эмоций, пробуждающих во мне чувства, которые я не подпускал к себе уже давным-давно.

Но ни одно из них не содержит в себе такой ответ, который мне нужно дать ей сейчас. Мне вообще не следует об этом думать. А потому вместо того, чтобы сказать то, что я хочу, я беру в руку одну из шахматных фигур, изображающих драконов. Затем показываю ее ей и отвечаю:

– Ты сама хотела посмотреть на чудовищ.

Она почти не смотрит на фигуру. Вместо этого насмешливо бросает:

– Я не испытываю страха перед трехдюймовым драконом.

Глупая девчонка.

– А следовало бы.

– Да ну? – Ее голос звучит сдавленно, и мне кажется, что она начинает понимать, что к чему. Правда, сейчас от нее не исходит запах страха. Напротив, она пахнет так, что… Черт возьми, нет. Я не стану об этом думать, как бы я того ни хотел.

И вместо этого я отстраняюсь. И смотрю, как она начинает психовать, когда повисшее между нами молчание затягивается все больше и больше.

В конце концов я прерываю молчание и разряжаю нарастающее между нами напряжение, потому что знаю, что сама она этого не сделает.

– Если ты не страшишься зловещих ночных тварей, то чего же ты тогда боишься вообще? – Сказав это, я делаю над собой неимоверное усилие и притворяюсь, будто мне совсем не важно, каким будет ее ответ.

Во всяком случае, до тех пор, пока она не говорит:

– Мало чего. Человек мало чего боится, если он уже потерял все, что для него имело значение.

Я замираю, потому что ее слова действуют на меня, как глубинные бомбы – они вонзаются в меня глубоко-глубоко и взрываются с такой силой, что я боюсь, как бы не сорваться прямо здесь и сейчас, у нее на глазах. Душевная боль, которая, как мне казалось, давно уже осталась в прошлом, пронзает меня, рвет на куски. И я чувствую, что кровоточу опять, хотя мне казалось, что из меня уже вытекло все, что я только мог потерять.

Я подавляю в себе это чувство. И не могу понять, почему оно не уходит, почему оно все еще здесь, передо мной, пока до меня не доходит, что боль, которую я вижу сейчас, – это ее боль.

Ужасно сознавать, что она страдает от таких же ран, какие жизнь нанесла и мне, даже если ее шрамы и отличаются от моих. И поскольку теперь я знаю это и признаю, мне становится еще труднее отступить, сдать назад. Становится почти невозможно сделать то, что я должен сделать.

И вместо этого я протягиваю руку и беру одну из ее кудряшек. Они нравятся мне, потому что в них столько жизни, столько энергии, столько радости, что прикосновение к ним заставляет меня забыть все причины, по которым нельзя позволить ей остаться здесь, среди нас.

Я тяну кудряшку на себя и смотрю, как она сама собой оборачивается вокруг моего пальца. Она шелковистая, прохладная и немного жесткая на ощупь, но прикосновение к ней согревает меня так, как ничто не согревало уже давным-давно. По крайней мере до тех пор, пока Грейс не поднимает руки и не толкает меня в плечи.

Но я все равно не отхожу назад. Не могу. По крайней мере до тех пор, пока она не шепчет:

– Пожалуйста.

Проходит секунда – а может быть, две, три, пока я наконец не собираю волю в кулак, чтобы сделать шаг назад. Пока наконец не нахожу в себе достаточно сил для того, что отпустить ее кудряшку, пока не разрываю эту связь.

Досадуя на самого себя, на нее, на всю эту невозможную ситуацию, я зарываюсь пальцами в свои волосы. И тут же жалею об этом, когда ее взгляд устремляется на мой шрам. Я ненавижу этот чертов шрам – мне ненавистны и причина его появления, и еще более то, что он являет собой.

Я отвожу глаза. И пригибаю голову, чтобы мои волосы опять легли на лицо.

Но уже слишком поздно.

Я вижу это по ее лицу, по ее глазам.

Слышу это по дыханию, пресекшемуся в ее горле.

Чувствую по тому, как она подается ко мне, впервые вместо того, чтобы податься назад.

И когда она поднимает руку и накрывает своей мягкой ладонью мою пересеченную шрамом щеку, мне приходится сделать над собою усилие, чтобы не оттолкнуть ее. И не бежать так быстро и так далеко, как я только могу.

Только осознание парадоксальности этой ситуации мешает мне бежать прочь. Мысль о том, что я явился сюда для того, чтобы устрашить Грейс, заставив бежать отсюда ради ее же безопасности, а теперь я подумываю о том, чтобы бежать самому ради моей собственной.

Но затем наши взгляды встречаются, и она завораживает, полностью покоряет меня мягкостью и силой своих глаз, пока ее большой палец гладит меня по щеке опять, опять и опять.

За мою долгую, слишком долгую жизнь я еще никогда не чувствовал ничего подобного, и ничто – ничто – не могло бы теперь заставить меня разорвать эту связь.

Во всяком случае, до тех пор, пока она не шепчет:

– Мне так жаль. Должно быть, это было ужасно больно.

От звука ее голоса и скольжения ее большого пальца по моей коже меня пронизывает электрический разряд. И каждое мое нервное окончание кричит от мощного возбуждения, экстаза, ибо мне на ум приходят два слова, опять, опять, и опять.

Моя пара.

Эта девушка, эта хрупкая и слабая человеческая девушка, чья жизнь сейчас висит на волоске, и есть моя пара.

На минуту я позволяю себе погрузиться в это знание, погрузиться в нее. Закрыв глаза, я прижимаюсь щекой к ее ладони, делаю долгий судорожный вдох и пытаюсь представить себе, каково это – быть любимым вот так. Беззаветно, безоговорочно, безоглядно. Представить себе, каково это было бы – построить жизнь с этой умной, язвительной, храброй и измученной девушкой.

Ничто никогда еще не казалось мне таким прекрасным.

Но вокруг находятся люди, они смотрят на нас – смотрят на меня, – и я не могу допустить, чтобы это продолжалось. А потому я делаю то единственное, чего не хочу делать, то единственное, против чего кричит каждая клеточка моего тела. Я отодвигаюсь от нее, впервые по-настоящему отступаю назад с тех пор, как спустился по этой лестнице, после чего, как мне теперь кажется, прошла целая жизнь.

– Я совсем тебя не понимаю. – Это не те слова, которые я должен произнести, но сказать мне приходится именно их.

– Есть тьма вещей на небе и в аду, Гораций, не снившихся философам твоим, – отвечает она, нарочно повторив переиначенную мною цитату с улыбкой, которая пронзает меня насквозь.

Я мотаю головой в тщетной попытке разогнать наполняющий ее туман.

– Если ты не уедешь отсюда…

– Я не могу уехать, – перебивает меня она. – Мне просто некуда ехать. Мои родители…

– Погибли. Я знаю. – Внутри меня клокочет дикая ярость – за нее, за то, что она выстрадала, и за все то, что я хочу для Грейс сделать, но не могу. – Что ж, ладно. Если ты не намерена уезжать, то тебе надо будет выслушать меня очень-очень внимательно.

Ее глаза растерянно округляются.

– Что ты имеешь в ви…

– Не поднимай головы. Не смотри слишком пристально ни на кого и ни на что. – Я подаюсь вперед, пока мои губы не оказываются у самого ее уха, борюсь с инстинктами, рвущимися наружу с каждым вдохом и каждым выдохом, которые делаем мы оба. И заключаю: – И всегда, всегда будь предельно осторожна.

Прежде чем она успевает ответить, по вестибюлю к нам приближаются Фостер и Мэйси. Она поворачивается к ним, и я делаю то, что должен сделать, делаю то единственное, что могу сделать в этих ни с чем не сообразных обстоятельствах. Я быстро перемещаюсь к лестнице – эта быстрота помогает мне притвориться, будто каждый шаг прочь от нее не ранит меня, как зазубренное разбитое стекло.

Я планирую вернуться в мою комнату, но не дохожу до нее. Вместо этого я останавливаюсь сразу за углом и слушаю ее голос, пока она разговаривает с Фостером. Нет, не слова, а только ее голос, потому что не могу насмотреться и наслушаться вдосталь.

Очень скоро мне придется от этого отказаться.

Очень скоро мне придется держаться от нее как можно дальше. Потому что если для нее было опасно оказаться в роли наживки, то это ничто по сравнению с опасностью, которая будет грозить человеку, являющемуся парой вампира. И не просто какого-то там вампира, а такого, который держит в своих руках судьбу мира.