Глава 13. Вета

Глава 13. Вета

Я бы и хотела думать про слова Омельчина. Об этом точно стоило подумать. Но сегодня в моей голове только сопли. Причем не в самом романтическом смысле.

Лучше бы в романтическом!

Потому что за весь день на занятиях я использовала две пачки бумажных платочков и стопку салфеток из буфета и стерла ими себе нос так, что теперь к нему больно прикасаться.

О том, чтобы остаться дома даже речи не шло. Я же должна была показать Джорджу фотографии! Показала. Получила полный разбор с ошибками. Правда идею похвалили, и то хлеб. Приуныла немного и подумала, что в моей жизни в последнее время много вещей и слов на букву «П». Вот, например, «простуда».

Позитивная сторона у моего состояния тоже была. Во-первых, из-за насморка и кашля Влад держался от меня подальше. Во-вторых, на цеплялки Кристины мне реально было начхать. Тоже буквально.

Сегодня мы работали на улице, и к концу дня я так набегалась, что сил на что-либо не осталось. Уже не помню, как добралась домой, в моей голове была блаженная пустота и те самые неромантические сопли. Поэтому я стянула кроссовки и свалилась на диван в гостиной. Хотелось спать, а еще завернуться в пледик, чтобы не мерзнуть. Но спать больше.

И чтобы горло не болело.

— Вета? — строгий голос Ника вонзается в мое сознание. — Что ты здесь делаешь?

Меня переворачивают на спину и потряхивают, кажется, не слишком сильно, но голова начинает раскалываться. Я с трудом разлепляю веки и вижу перед собой Омельчина: брови сдвинуты, губы сжаты, взглядом разбирает меня на запчасти.

— Сплю, — отвечаю я, но из-за больного горла голос охрип, и получается, что шепчу.

— Почему здесь?

— Нельзя?

— Почему в гостиной.

— Захотелось.

Я пытаюсь снова свернуться в клубок и продолжить свое занятие. Пледик уже не нужен, наоборот, сейчас мне как-то чересчур жарко, так что пересохло во рту, и я облизываю такие же сухие губы. Но Омельчин не позволяет мне спать дальше: кладет на мой лоб свою охренительно-приятно ледяную ладонь, от которой хочется блаженно застонать, и выдает заковыристую фразу на русском матерном.

Хочу процитировать фразу Капитана Америки: «Не выражайся!», но захожусь в кашле. А потом и вовсе обо всем забываю, потому что Ник подхватывает меня на руки и куда-то несет.

Ага, снова в свою пещеру. В смысле в спальню. На мягкую кроватку с потрясающе прохладным простынями. Если бы моя голова не чувствовала себя так, будто я залезла под большой колокол, а потом попросила по нему со всей силы треснуть, то было бы почти идеально.

Омельчин куда-то уходит, но быстро возвращается… Или это мне кажется. Потому что панорамные окна показывают ночь, а я вообще не представляю, сколько сейчас времени. Да и не все ли равно. Ник ставит подушки «на ребро», подтягивает меня к изголовью кровати и вручает чашку с чем-то кисло-ядрено-жгучим. Я кашляю от первого глотка, кипятком сползающего в желудок. Зато глаза открываются, и я могу даже рассмотреть мужчину, сидящего на краю постели.

— Что это за фигня?!

— Лайм, имбирь, зеленый чай.

— Фу, гадость!

— Зато работает.

— Вот сам и пей! — вручаю ему чашку.

Донельзя спокойный Омельчин поднимает бровь:

— То есть выздоравливать и возвращаться на учебу ты не хочешь?

Изверг!

Приходится вернуться к острой фигне и быстро ее выпить. Быстро не выходит, потому что кажется, что она обжигает все внутри. Но с каждым глотком становится и правда легче. Чуточку. Вот если бы еще голова не болела, и платочки я где-то забыла и теперь шмыгаю носом.

— Ты как? — интересуется он.

— Мне хреново.

— И когда ты обнаружила, что тебе хреново?

Кашлять я начала еще ночью, а вот насморк настиг меня по дороге в Школу. Но я не собираюсь отчитываться перед Ником.

— Отстань, — отмахиваюсь я и сползаю по подушкам. — И вообще тебе нельзя оставаться рядом. Вдруг это грипп?

— У меня крепкий иммунитет.

Невозможный!

Я закатываю глаза и бросаю в Омельчина подушкой. Правда с моими нынешними силами ему вряд ли больно. Но мне уже все равно, я куда-то проваливаюсь… Вот только провалиться не дают чужие руки, стягивающие с меня джинсы. Хочется снова спросить: «Что за фигня?», но на это тоже нет сил. Краешком сознания отмечаю, что сейчас Ник может делать со мной все, что захочет. Если его, конечно, возбуждают такие бревнышки, как я сейчас. Об этом я тоже хочу ему сказать, но в следующую секунду выключаюсь.

Просыпаюсь глубокой ночью. Теперь меня всю колотит, и даже плотное одеяло и пижама не спасают от холода. Стоп! Откуда на мне пижама? Впрочем, неважно. Сейчас все не важно, потому что из многострадального стертого носа снова соплепоток и в горло будто иголок натыкали. Но на тумбочке возле кровати коробка с салфетками, а на мой кашель откуда-то появляется Омельчин, он заставляет меня выпить какие-то таблетки, укутывает в одеяло.

Мне то холодно, то жарко. То стучу зубами, то скидываю с себя одеяло. И так долго-долго.

Просыпаюсь я от голоса Ника. Он звучит приглушенно, но все равно пробивается сквозь сон. Омельчин разговаривает с кем-то по телефону, а точнее, ругается.

Разворачиваюсь из кокона одеяла и потягиваюсь: сегодня в голове пусто, но сейчас нет ощущения, что в виски забили гвозди. На мне действительно моя пижама и больше ничего, даже белья, но сейчас это вызывает только раздражение.

Поднимаюсь, и пусть меня слегка шатает, плетусь в бильярдную. Не знаю, который сейчас час, но может успею выпить чай или вот той ядерной фигни, которой отпаивал меня сводный братик. Но скрыться за занавеской своей комнаты не успеваю, натыкаюсь на небритого и злого Ника:

— Зачем ты встала?

— Как зачем? Мне надо на учебу. Сколько вообще времени?

— Час дня.

— Час?! — мое рычание напоминает вой охрипшего тигра, а осознание факта, что я проспала полдня заставляет забегать в панике. — Почему ты меня не разбудил?

— Может, потому что ты болеешь?

— Это, блин, не оправдание!

Я врываюсь в бильярдную и хватаю джинсы, висящие на стуле.

Жопа! Какая жопа! Я уже упустила полдня занятий.

А главное сегодня пасмурно, и вообще фиг поймешь, сколько времени. Я почти стягиваю шорты, и вскрикиваю, когда Ник входит в комнату без стука. Приходится быстро натянуть их обратно.

— Омельчин!

— Вета, ты болеешь. Какого хрена ты куда-то собралась?!

— Мне надо учиться.

— Сначала выздоровеешь, потом будешь учиться.

— Ты не станешь указывать, что мне делать!

Ник складывает руки на груди, преграждает мне дорогу к выходу и говорит:

— Сегодня ты остаешься дома.

Я просто офигеваю от такого поворота, но по взгляду Омельчина вижу, что спорить с ним бесполезно. То есть если я попытаюсь взять его штурмом, то ничего из этого не выйдет. Потому что сил в себе я совсем не чувствую: меня по-прежнему шатает, и очень хочется пить. Но раз я держусь на ногах, значит, не так все страшно?

— Ладненько, — тоже складываю руки на груди, копируя его позу. — Тогда я уйду из дома, когда уйдешь ты.

Пусть я пропустила первую половину дня, есть еще вторая. И рабочая съемка после учебы. Осталось только дождаться, когда Ник свалит…

— Сегодня я работаю дома, — «обнадеживает» меня Омельчин. В подтверждение его слов, у него звонит телефон.

Вот никогда не сообщай о своих планах врагу! Никогда!

— Возвращайся в постель, — говорит Ник. — Я принесу таблетки.

— Иди в задницу, папочка!

Омельчин никак не реагирует на мой выпад, и я морщусь. А когда все-таки спускаюсь на кухню, на разведку, заодно за своим рюкзаком, который так и остался внизу, понимаю, что незаметно сбежать из квартиры не получится, потому что Ник работает из гостиной.

Тогда я меняю свое первоначальное решение переместиться в бильярдную и оккупирую его кровать: она больше и мягче. Отменяю съемку, а затем звоню в Школу и предупреждаю, что сегодняшний день пропущу, но завтра точно буду. Администратор желает мне поправиться, и я тоже очень этого хочу. От противопростудного не отказываюсь, потому что чем раньше приду в норму, тем лучше. Поэтому большую часть времени я либо проваливаюсь в сон, либо сражаюсь с насморком.

Когда просыпаюсь в последний раз, за окном темно, а мне хочется есть. И кажется, насморк побежден.

— Ты как? — Ник отрывается от ноутбука, и я замечаю на нем очки. Днем их точно не было, но тогда он решал все вопросы по телефону. Пальцы зудят запечатлеть его на камеру именно таким. Как я и думала, даже в очках он сексуален, и от этого осознания я слегка подвисаю. На пару минут.

— Я с тобой не разговариваю, — говорю и иду, куда шла, то есть на кухню.

— Потом скажешь спасибо, — доносится мне в спину.

— Вот не надо про «спасибо»!

Я реально хочу огреть его сковородой с ужином, но ужин жалко. Поэтому разогреваю еду. Омельчин ко мне присоединяется, жаль, уже без очков, и мы молча едим. Точнее, я пытаюсь не замечать его пристального взгляда и напряженной обстановочки. Я не привыкла молчать, но держусь и очень горжусь этим.

— Какой твой любимый режиссер? — внезапно спрашивает он, делая для меня лаймово-имбирную бурду.

— Кристофер Нолан, — отвечаю раньше, чем успеваю прикусить язык.

— Интересный выбор.

Ладно, раз уж мне все равно скучно.

— Люблю атмосферные фильмы, а у него они все такие.

— Мне нравится Тарантино.

— Серьезно?

Ник приподнимает брови:

— Что не так?

— Да. Нет. В смысле, тебе подходит.

Омельчин загружает посуду в посудомоечную машину и склоняется ко мне.

— Раз мы застряли дома, предлагаю посмотреть фильм.

— Для взрослых?

— Ты сама это сказала. Но я предпочитаю заниматься сексом, а не смотреть, как им занимаются другие.

Я поднимаю руки:

— Всё-всё! Не надо подробностей. Я соглашусь с одним условием. Ты мне будешь должен фотосессию.

Омельчин хмурится, и я добавляю:

— Я хочу поснимать тебя в очках.

— Сейчас?

— Э-м-м, нет. Когда побреешься.

— Идет, — соглашается Ник.

Мы смотрим «Начало» на большом экране в гостиной. Ну как смотрим, я больше наблюдаю за мужчиной рядом. Любимый фильм с Лео я и так десять раз видела, а вот Омельчина так близко не разглядывала, хотя между нами метр диванного пространства и большая миска попкорна.

Интересно, почему он остался сегодня дома и заботился обо мне? Судя по тому, какой уставший и периодически трет глаза, еще и ночь из-за меня не спал. И вряд ли делает все это исключительно ради секса со мной. Я сейчас такая секси, что только детей пугать.

Вот! Снова это чувство, что я не одинока, и почему-то оно возникает именно рядом с ним. Рядом с Ником.

Так и поверишь, что четвертое желание исполнилось.

Семья.

Я хотела семью, в которой не буду чувствовать себя лишней. И не будет одиночества.

Фильм я не досматриваю, засыпаю раньше. И только чувствую, как Ник несет меня наверх.

А утром просыпаюсь под кашель Омельчина.

Болеющий Ник — злой Ник.

Это я успеваю понять минут за десять, а за день моя уверенность только крепнет.

Утром у меня спала высокая температура, и пусть слабость во всем теле еще осталась, кажется, мой организм переборол все-таки заразу. Зато она радостно перекинулась на Омельчина, потому что теперь хреново ему. И если следовать его логике, то теперь хреново должно быть всем вокруг. Зачем-то наорал на кого-то по телефону, потом просверлил меня ненавидящим взглядом, когда я принесла лекарство, и морщился, пока пил. После и вовсе собрался на работу.

— Куда? — спрашиваю я.

— У меня встреча.

— А у меня лапки! И вообще учеба, а ты меня вчера никуда не отпустил.

Теперь мы оба сверлим друг друга взглядами. Пока Омельчин не отодвигает меня в сторону. На его лбу испарина, глаза нездорово блестят, но этот упоротый придурок все равно собирается идти по своим делам. Но и я не собираюсь бездействовать. Поэтому выхватываю его телефон, когда он снова оживает от нового звонка и несусь на первый этаж, перепрыгивая через ступеньки. На экране высвечивается «Макс», и я провожу пальцем, принимая вызов.

— Макс, здравствуйте, — говорю быстро, пока Ник не догнал, а он уже со страшно грозным видом спускается по лестнице. — Никита сегодня не сможет с вами встретиться. Он очень сильно заболел.

— Вета! — рявкает Омельчин. — Верни телефон!

— Привет. — У Макса приятный голос, и кажется, он даже не слишком удивлен. По крайне мере, в ступор не впал. — А с кем я разговариваю?

— Я — Вета. Его сводная сестра.

— Сестричка, — понимающе смеется Макс. Что он там понимает? Ник обо мне рассказывал? — Надеюсь не смертельно?

— Нет. У него грипп.

— Тогда пусть выздоравливает.

В этот момент Омельчин подбирается ко мне и перехватывает за талию: даже болеющий Ник очень сильный, так что в неравном бою за телефон я сразу проигрываю.

— Макс, — говорит он, — я в норме… Нет, приеду.

Ник хмурится, слушая собеседника, но все-таки выдает:

— Хорошо. Пусть будет под твою ответственность… Мне и правда хреново… Какая нафиг медсестра? Посмотрел бы я на тебя… Ага, с градусником в заднице!

Он смотрит на меня зло, будто это я во всем виновата, а потом швыряет телефон на диван.

— Вот не надо было меня целовать! — заявляю я.

— Не надо было бегать босиком, — ворчит Ник.

— Все! — командую я. — Теперь моя очередь играть за доктора. Марш в постель, а я буду тебя лечить!

Мне нравится сама идея лечить Омельчина. Честно, очень хочется отыграться на нем за вчера. Ну вот очень!

— Тебе никуда не нужно? — он приподнимает бровь.

Мне нужно на учебу, но я оставить Ника в одиночестве, когда сам он заботился обо мне, не могу. Совесть не позволит.

— Нет, — качаю головой. — Сегодня я вся твоя.

Ник прикрывает глаза и со стоном падает на диван вслед за своим телефоном. Я плюхаюсь рядом: уверена, в таком состоянии, как мы с ним сейчас, можем разве что изображать диванные подушки.

Внизу мы и проводим большую часть дня — в гостиной или на кухне. Победив слабость, я готовлю овощной суп. Перетаскиваю вниз ноутбук и разбираю домашнее задание, сидя на любимом стуле. Омельчин тупит в телевизор или в телефон, но чаще спит. Тогда мой взгляд цепляется за его черты. Взлохмаченные волосы, расслабленные мышцы, маленький порез на подбородке (видимо, чувствовал он себя утром совсем неважно, но все равно побрился). Только губы сжимает упрямо даже во сне.

Я все чаще вспоминаю наш разговор, а еще много всяких мелочей, которые я всячески игнорировала, и которые и не мелочи вовсе. Например, то, что он позволил остаться в его квартире. Поддержал, когда я готова была бросить учебу. Защитил меня от Влада. Готовил завтрак. Ухаживал за мной во время гриппа.

Вспоминаю и раздумываю: то ли у меня снова температура, то ли я считаю, что у нас с Ником действительно может что-то получиться. Удивительно, но эта мысль не дает мне покоя, и в то же время не кажется неправильной. Скорее неправильным кажется то, что я не даю ему шанса. Заодно и себе.

Не даю шанса нам.

Занятия в пятницу отменяют, потому что заболела большая часть группы вместе с Джорджем. То ли я постаралась, то ли осень: погода окончательно испортилась, и за окном дождь. Омельчину легче, а я вообще чувствую себя прекрасно. Только пальцы подрагивают, и пульс ускоряется от того, что я собираюсь сделать.

Ник сидит на диване, уткнувшись в ноутбук. Работает, даже до конца не выздоровев.

Тогда я глубоко вдыхаю, а вместе с выдохом подхожу к нему, отбираю компьютер, сдвигая его в сторону, и забираюсь к нему на колени. Он напрягается, но лишь на мгновение, затем смотрит на меня сквозь стекла очков. Кто там говорил, что мужчины в очках выглядят беззащитными? Фигня какая! Ник смотрит так пристально, будто читает мои мысли.

— Вета?

В этом вопросе всё. То есть, если я сейчас не отодвинусь, то обратного пути не будет, и я это прекрасно понимаю. Но к черту вот это всё!

Поэтому я придвигаюсь ближе, стягиваю с него очки и тут же оказываюсь в крепких объятиях Ника.

— А как же поцелуи на чертовом колесе?

— Поцелуи на шестидесятом этаже мне нравятся больше, — говорю я и целую его.

Я целую его так, как Ник делал это на кухне: неторопливо, дразняще, будто пробуя его на вкус. Провожу языком по мужским губам, зарываюсь пальцами в волосы, и ловлю от этого кайф. У этого поцелуя вкус кофе и ментоловых леденцов. Он холодно-горячий, горьковато-сладкий, нежно-страстный. Я вкладываю в него все свои желания. Мне кажется, что если Ник сейчас остановит меня, я разрушусь. Или если он перехватит контроль, разрушится эта магия. Но когда открываю глаза, то ловлю в ответном взгляде собственное наслаждение. Наслаждение тем, что между нами.

Что он там говорил про проявляющих инициативу девушек? Что они его не оставляют равнодушным? Не знаю насчет других, но два слоя ткани не помеха для того, чтобы это почувствовать. Мой пульс ускоряется, дыхание срывается, а адреналин в крови, наверное, совсем зашкаливает, и все меняется.

Ладони Ника скользят по спине, ложатся на мою талию и резко притягивают меня к себе. Я теряю равновесие и падаю ему на грудь, но не успеваю даже ахнуть, потому что на этот раз вся инициатива перетекает к Омельчину, который углубляет поцелуй. Так мы ближе, насколько это возможно, потому что сейчас мои бедра разведены шире, а сама я теперь теснее прижата к его паху. У меня перехватывает дыхание, настолько остро все ощущается, особенно, когда Ник приподнимает меня и опускает снова, отчего внизу живота растекается тепло.

От каждого прикосновения губ к губам будто искрит, но он продолжает вытворять с моим ртом такие вещи, что я практически растворяюсь в нашем кайфе на двоих. Даже не помню, как оказываюсь лежащей на спине на диване, а Ник уже стягивает с меня шортики.

— Мечтал так сделать с самого первого дня, — говорит он, отбрасывая их на журнальный столик, и тянет вверх мою футболку. Говорит так, будто я новогодний подарок, который ему не терпится развернуть. Его взгляд, прикосновения пальцев — обжигают.

— Я тоже. Мечтала. Увидеть тебя полностью.

— Ты видела меня в душе, — усмехается он.

— Только сзади.

— Тогда нужно это исправить.

Он хватается за край футболки, и она улетает куда-то. Куда я не знаю, потому что мой взгляд приковывает его широкие плечи, рельефные грудь и живот. Мне хочется прикоснуться к нему, и я не отказываю себе в этом желании: провожу сразу двумя ладонями сверху вниз, наблюдая за тем, как напрягаются мышцы под моими пальцами, как вздуваются вены на его сильных руках. Я прикусываю губу, чтобы не кричать от восторга, потому что впервые выбросила из головы все можно и нельзя и исполняю свою самую запретную эротическую фантазию. Но когда расстегиваю молнию на его джинсах, теряюсь. Я знаю, что делать дальше, не маленькая уже, но…

— Ник, я должна тебе кое-в-чем признаться, — смущенно шепчу я. — Я никогда этого не делала.

— Этого? — приподнимает бровь Ник. И мне остается только выпалить:

— Не занималась сексом.

Вот! Я это сказала, и очень надеюсь, что он не передумает со мной связываться. Потому что сейчас я раскрыта перед ним. Но вместо того, чтобы отстраниться или спросить, не шучу ли я, Ник подтягивает вверх мою футболку, обнажая грудь, обводит большими пальцами соски, заставляя меня умирать от удовольствия и неизвестности.

— Я знаю.

— Знаешь?! Это так заметно?

— Не очень, но есть некоторые признаки…

Он не договаривает и сжимает губами сосок, отчего я выгибаюсь в пояснице и едва не теряю мысль.

— Какие? — спрашиваю шепотом.

— Ты краснеешь, когда говоришь о сексе. Вот как сейчас.

На самом деле именно сейчас я краснею, потому что он ловко стягивает с меня последнюю деталь одежды — трусики.

— Я могла быть просто стеснительной, — нахожусь с объяснением.

— Ты яркая и сексуальная, но не искала секса.

— И разборчивой! Ах-х-х!

По последнее относится к тому, что Ник резко раздвигает мои бедра и едва касаясь, скользит пальцами по моим складочкам. И эти ощущения, этот контраст просто подбрасывает вверх, заставляет ерзать на диване, подаваться вперед и умолять о большем. Но вместо это я спрашиваю:

— А еще?

— Кроме того, что увидела меня в душе, и смогла устоять?

В его взгляде смех пополам с искрами возбуждения, вспыхивающими под моей кожей.

— Не считается, — мотаю головой я, и мое дыхание прерывается, когда он вводит в меня палец. Это приятно, потому что Ник задевает какую-то особенную точку внутри, и некомфортно одновременно, потому что я оказываюсь к этому не готова.

— Ты слишком узкая.

— Это плохо?

Ник смотрит на меня так, будто я сказала глупость.

— Конечно, нет, — улыбается он. — Это значит, что мне нужно быть осторожнее. Особенно в самом начале.

Его палец выскальзывает из меня, чтобы снова качнуться вперед — на этот раз глубже, и снова коснуться заветной точки. Словно этого мало, он одновременно касается бугорка клитора, и к моему телу будто подводят ток. Я горю, сгораю, но стоит мне почувствовать, что вот-вот наступит освобождение, Ник замедляет движения, заставляя всхлипывать.

— Нет, Вета, — шепчет он мне на ухо, прикусывая мочку уха, и обещает: — Сегодня мы будем летать вместе.

Сердце колотится в груди, как безумное, а стоит Нику отстраниться от меня, кажется, вовсе срывается на сверхзвуковую скорость. Потому что он поднимается и стягивает джинсы, вместе с бельем. Я жадно рассматриваю его, забыв о смущении. Забыв обо всем на свете.

Он красивый. Сильный. И большой. Везде.

Кажется, мои глаза становятся еще круглее, потому что теперь я начинаю понимать, почему Ник говорил про осторожность. Но не собираюсь останавливаться. Потому что хочу почувствовать его в себе, а еще сделать приятное ему. Хочу разделить это удовольствие на двоих. Если летать, то только с ним.

— Ты позволишь? — мой голос хриплый и непривычно глубокий.

Я касаюсь его кончиками пальцев, скольжу по напряженному стволу.

— Смелее, — провоцирует меня Ник. Он улыбается, но его тело будто каменное, настолько он напряжен.

Тогда я сжимаю ладонь, провожу сверху вниз, и слышу сдавленный мужской стон. Поднимаю голову, и наши взгляды встречаются. У него расширенные зрачки, сжаты губы и капельки пота на лбу. Неужели я выгляжу так же? Будто пьяная, будто под кайфом. Он и есть мой кайф.

Окрыленная своей властью над ним, я повторяю движение сильнее, резче. Пока его ладонь не ложится на мои пальцы, направляя и подстраивая под собственный ритм. Пока капелька смазки не выступает на вершине. И это самое возбуждающее зрелище, что я когда-либо видела. Мне хочется слизать ее, но, прежде чем я успеваю до него дотянуться, Ник отстраняется.

— В следующий раз, тигренок, — обещает он на мой обиженный вздох.

Мое дыхание снова срывается, когда Ник, прихватив с собой серебристый квадратик защиты, возвращается в мои объятия. Он целует меня сладко и жарко, сминая мои губы, а к одному пальцу добавляет второй, и теперь разводит их, растягивая меня изнутри. Меня трясет от возбуждения, то подкидывает вверх, то бросает вниз. Качает на волнах наслаждения, так что я едва улавливаю момент, когда он убирает пальцы. Зато чувствую, как их сменяет большее, и распахиваю глаза. Чтобы взглядом столкнуться с напряженным взглядом Ника.

Мы так близко друг другу.

Так близко, как я ни была ни с кем другим.

Но именно с ним я хочу быть.

Я расслабляюсь, раскрываюсь, обхватывая его ногами, и в этот миг Ник толкается вперед, вырывая у меня стон. И это далеко не стон удовольствия. В первое мгновение мне хочется отодвинуться, потому что его слишком много. Но Ник не позволяет мне этого, а просто медленно отстраняется, чтобы тут же качнуться вперед и задеть внутри ту восхитительную точку, от которой в теле натягивается невидимая струна. Будто этого мало, он снова врывается языком в мой рот, а от прикосновения пальцев к бугорку клитору, я сама начинаю подаваться ему навстречу.

Ник задает ритм, а я подчиняюсь этому ритму. Подчиняюсь ему. Он играет со мной: то доводит до грани, когда невозможно сдерживать стоны, то входит в меня так резко и так мощно, что я начинаю задыхаться от накатывающего волнами наслаждения. Но у нас двоих не настолько много терпения.

Я вскрикиваю от нового толчка, сильнее насаживаюсь на него, царапая спину Ника, и содрогаюсь от мощного цунами оргазма. Меня накрывает, растворяет в нереальности происходящего. Ник догоняет меня через пару толчков, его сильное тело дрожит, а дыхание смешивается в моим.

Когда он освобождает меня и устраивается рядом (хорошо, что ширина дивана в гостиной позволяет это), предварительно укрыв нас пледом, мне хочется одновременно плакать и смеяться. От счастья и радости. Потому что о таком первом разе я могла только мечтать.

— Это было… — Я пытаюсь подобрать нужные слова, но на ум приходит только одно: — Фантастика!

— Надеюсь, что реальность, — хмыкает Ник. Костяшками пальцев он лениво поглаживает мой живот, и мне хочется нежиться и мурлыкать от этой ласки. А еще запомнить моего первого мужчину именно таким: расслабленным, довольным… Довольным ли?

— Ты не разочарован?

— Разочарован? — хмурится Ник.

— Во мне. Тебе понравилось? — уточняю я. Знаю, возможно, это слишком прямолинейно, но как есть.

Я жду, волнуюсь, а Омельчин утыкается носом в мою шею и говорит:

— Не разобрался.

— Что это значит?

— Надо повторить, говорю же.

Только теперь понимаю, что его плечи подрагивают от смеха.

Ах ты гад такой! (3303c)

Я рычу и пытаюсь слезть с дивана, но мне не позволяют, притягивают к себе.

— Куда? — спрашивает Ник.

— В душ, — отвечаю и добавляю смело: — А там можно и повторить.