Глава 15. “Одна”

Странная вещь — тоска. Как описать то, что не имеет конкретных характеристик? Просто гложет что-то где-то там глубоко в душе. Смутно и неясно. Гнетёт потихоньку, мрачными штормовыми волнами наступая на мечты и надежды. Опрокидывается, откатывается, опрокидывается вновь. Грустно, щемяще, беспросветно.

И вроде бы приятный красивый закат за кухонным окном моей старой квартиры. Вроде бы чисто в доме и много новых вещей в коробках в коридоре. Красивых и дорогих. Вроде бы нет больше никакого долга, а есть совершенно нормальная запись в трудовой книжке. Вроде всё хорошо.

Только вот — щемящая душу тоска…

Я давно не чувствовала себя такой одинокой, как в тот вечер, когда Шерхан подвёз меня к моему дому, помог отнести вещи на этаж, отказался зайти на чай, сухо попрощался и, зайдя в вызванный и подъехавший лифт, скрылся за сомкнувшимися дверьми.

Я ничего не понимала. Обняв себя за плечи, стояла в центре гостиной, за окном которой садилось за высотки вдали красное солнце и ничегошеньки не понимала.

Ещё вчера утром Родион разбудил меня поцелуем и чашкой свежеприготовленного ароматного кофе. Ещё вчера мы с ним весело смеялись по дороге в Москву, подтрунивали друг над другом и даже подпевали вместе известному, прилипчивому хиту, звучащему по радио. Ещё вчера он был тем самым Родионом, к которому я так быстро привыкла и которого я долгое время не знала, хотя знакома была к тому моменту с ним уже больше недели. Тем самым непохожим на того себя, к которому я чуть меньше месяца назад села в машину и которому сделала от отчаяния минет. Тогда он казался мне ужасом, наделённым огромной властью, грубым и быдловатым вершителем судеб, которому я имела дурость задолжать огромные деньги в результате бухгалтерской ошибки. Он безусловно привлекал меня своей мощью, своей властной манерой общаться, напористым и сильным характером, но одновременно с тем и сильно пугал.

А потом наступил момент, когда я поняла, что перестала его бояться. И этот момент был совсем недавно, на выходных, в сине-серо-белом подмосковном особняке, напоминающем ухоженную усадьбу девятнадцатого века. Я вдруг увидела в нём человека. Живого, не карикатурного. Настоящего. Доброго, заботливого, внимательного. И поняла, что несмотря на его силу — и характера и физическую, несмотря на суровый и молчаливый нрав, на привычную хмурость, на безусловную мужскую авторитарность и совершенно другой, незнакомый мне образ жизни, он стал для меня кем-то совсем другим. Каким-то своим. Близким и тёплым.

Наверное потому, что очень изменился в отношениях со мной. Стал по другому со мной общаться, стал называть “малявкой” — и это звучало очень ласково из уст этого серьёзного, брутального мужчины, наделённого властью и зарабатывающего кучу денег каждую минуту. Не только я изменилась во время общения с ним. Изменился и он.

И вот именно по нему, этому своему Родиону, я тосковала, стоя в своей комнате и глядя на рыже-красный закат, который скоро должен был смениться тёмной ночью.

Я тосковала именно по Родиону. Не по Шерхану. И для меня эта разница была очевидной. Шерханом он был для чужих. А я в какой-то момент стала для него своей.

Неужели именно поэтому он всё испортил в самый последний момент, когда всё шло как надо и подходило к логичному и предсказуемому финалу?

Почему он стал звонить мне, когда наступил час Х?

Почему приехал в офис и выдал себя?

Почему подставился?

Почему после этого вновь стал чужим?

Почему просто уехал?

Почему ничего не объяснил?

И что же мне теперь делать? Как жить дальше старой жизнью, когда я стала другой? Когда он так сильно изменил меня?

Сильно зашумел чайник, отжалась кнопка. Я насыпала в кружку ложку кофе, добавила сахара и молока и вышла на балкон.

Вечер был прекрасным. Тёплым, нежным, уютным, красивым. Трепетали на ветру листья деревьев внизу, плавно проезжали машины, отдаляясь от дома по дороге, которая вела от единственного подъезда далеко вдаль, мимо пруда, где гуляли точки-люди и высоких домов с другой стороны, в окнах которых яркой медью блестело отражающееся закатное солнце.

Сегодня утром, когда я сидела в бухгалтерии за своим компьютером, я ожидала много чего, но точно не такого одинокого вечера.

Потом я поймала себя на странной мысли. Я столько лет жила здесь со своим мужем и только спустя час пребывания в доме впервые подумала о нём. Вспомнила, что жила здесь с ним. Вспомнила, как он приходил с работы, скидывал в коридоре свои ботинки, проходил в ванную, мыл руки и что-то оттуда говорил. Потом садился за стол и сосредоточенно ел, изредка рассказывая о новостях с работы. Потом брал телевизионный пульт и падал на диван, закинув под голову руку. Смотрел новости, футбол, иногда дремал. Это был так много раз, а я даже не вспомнила о нём, когда приехала домой.

В моих мыслях был только Родион и сегодняшний вечер, полный тоски и грусти. Вечер, в котором я вновь стала одинокой.

Я стояла на балконе, пила кофе и смотрела вдаль. На маленькие высотные дома, толстые трубы за ними, из которых валил то ли дым, то ли пар, перистые розовато-белые облака и розово-красное небо вокруг ярко красного солнца.

У меня не было планов на завтрашний вторник. Я знала только то, что мне теперь надо вновь устраиваться на работу и это будет не работа в компании Шерхана, потому что если бы он хотел, чтобы я вернулась туда, он бы обязательно мне об этом сказал.

А он просто ушёл. Завершил наши с ним дела. Отдал мне все эти платья и украшения, обувь и нижнее бельё, крема и флаконы с туалетной и парфюмированной водой, проводил до квартиры, сухо попрощался и ушёл.

Я допила кофе и пошла относить чашку. Собралась принять душ и включить какое-нибудь доброе кино на компьютере. Увидев лежащий на столе смартфон, решила посмотреть, не было ли там входящих вызовов. Конечно я думала прежде всего о Родионе.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌Нет, мне никто не звонил. И сообщений в “Вотсапе” не было. Зато было несколько смс-сообщений.

На мой счёт в банке несколькими переводами был перечислен один миллион рублей.

Почти весь следующий день я не выходила из дома. Нужно было купить хотя бы хлеб, но у меня не было на это моральных сил. Я грызла сушки, пила кофе чашку за чашкой и смотрела советские фильмы. Один за другим.

После фильма “Любовь и голуби” я включила “Москва слезам не верит”, потом посмотрела первые несколько фильмов про Шерлока Холмса и доктора Ватсона с Ливановым и Соломиным в главных ролях, потом кое-как через силу поела варёной картошки с варёными же яйцами и, не доев, стала смотреть “Я шагаю по Москве”.

Поревела немного, не без этого. Временами брала в руки смартфон и проверяла, есть ли какие-нибудь сообщения от Родиона или, быть может, пропущенные звонки. Нет, ничего такого.

Я лежала на диване в халате, растрёпанная и ненакрашенная, заплаканная и несчастная и старалась думать о чём-нибудь другом. Но думалось только о нём.

И мне совершенно не было радостно из-за этого миллиона на счёте, хотя, конечно, к моему облегчению я понимала, что мне не обязательно теперь начинать поиски работы в ближайшие дни.

День, несмотря на кино, проходил вяло и медленно. А к вечеру мне уже просто хотелось дождаться ночи и заснуть. И я стала подумывать о том, чтобы спуститься всё-таки в магазин и купить себе какого-нибудь винца. Напиться и заснуть. Усмехалась сама себе — как мне оказывается просто стать алкоголичкой.

Усмехалась горько, тихо плача и шмыгая носом. Вот ведь зарёванная дура, думала я. Ну с чего ты взяла, что ты ему нужна? С того, что с тобой он занимался сексом больше двух раз? Или с того, что с тобой был нежнее, чем с другими? Самым нежным он всё равно был со своим Огоньком. И никто ему кроме его хорька и не нужен. Радуйся, что он тебе долг простил, хоть вся ваша афёра и накрылась медным тазом.

А потом я перестала себя жалеть. Как-то так разом. Выключила кино, встала и пошла в душ. Приводить себя в порядок. Чтобы одеться, накраситься и выйти в магазин. Не за вином. А за продуктами. Приду домой и приготовлю какое-нибудь новое, классное блюдо. И буду его есть и музыку слушать. Непременно весёлую. А потом залезу в ванную, позвоню какой-нибудь старой подруге и буду с ней болтать и есть нарезанные ломтиками овощи на красивом белом блюде. Поставлю его на табуретку рядом с ванной и буду лопать. Перчик сладкий, огурчики, помидорки. Кинзу обязательно. И редиски возьму. С чёрным хлебушком. И не буду грустить. Буду радоваться. У меня всё хорошо.

Подумала я это и залилась слезами. В голос стала реветь. Лежала и плакала. В подушку выла. Так мне было плохо.

И тут я услышала телефонный звонок. Сначала даже не поверила. Подняла голову, прислушалась. Точно, звонил кто-то. А телефон лежал на кухне, рядом с чайником.

Я вскочила с дивана и побежала на звук. И оторопела, когда взяла надрывающийся смартфон в руки и увидела, что звонила ”Зоя Васильевна, аренда”. Я так растерялась, что когда наконец попыталась принять вызов, он уже прекратился. Совсем как вчера, когда я вышла из кабинете Александра Сергеевича. Только на этот раз пропущенный вызов был всего один.

Перед тем, как перезвонить, я решила умыться и высморкаться, потому что не хотела, чтобы он слышал меня сопливой и зарёванной и побежала в ванную. Сделав это, я взяла в руки полотенце и тут смартфон зазвонил вновь.

— Алло, — тихо сказала я, напрягшаяся в ожидании.

— Привет, малявка, — послышался знакомый и уже такой родной голос Родиона. — Тебе удобно говорить?

— Да, конечно, — сглотнув, сказала я.

— Ты ужинала?

— Ещё нет, — растерянно ответила я.

— Самое время, не считаешь?

— Наверное…

— В общем, если ты не против, то я за тобой заеду и поужинаем вместе. На речном трамвайчике. Как ты на это смотришь?