Глава 38

Переваливаюсь на бок и встаю с высокой кровати, поддерживая низ живота.

— Даша, ты куда опять собралась? Только улеглась? Ей-богу ты похожа на ваньку-встаньку.

Взволнованный голос соседки привлек мое внимание.

— Хочу в туалет, — отвечаю ей и улыбаюсь.

— Какой туалет, ты только там была! Что опять случилось? Из-за чего сейчас-то переживаешь? Ведь врач сказала, что все хорошо с ребеночком, завтра уже будем спускаться в палату, там и увидишь своего малыша, — Ульяна говорит и говорит, а мои мысли текут по другому руслу, голос ее слышу отдаленно, а у самой голова лопается от надумываний — по-другому назвать эти размышления просто нельзя.

Конечно, педиатр приходила — так и не должно быть. Она подходила к каждой роженице и рассказывала всем про их детишек. Вот только подойдя ко мне, она почему-то начала нервничать и, когда я ей задавала вопросы, тупила взгляд в пол. И от этого ее поведения мне стало нехорошо, как-то муторно на душе, будто она что-то скрыть от меня пыталась, но у нее это плохо получалось.

— Дарья, вы успокойтесь, — гладила она меня по руке, — с ребеночком все в порядке…

— Как я могу успокоиться, — перебиваю ее и вырываю руку, — если вы говорите, что он в реанимации лежит?

— Так вы же должны понимать, что мальчик недоношенный и ему нужен особый уход. Поэтому он сейчас находится в инкубаторе для недоношенных деток, — она удивленно вскинула брови, как будто я выдала ей какую-то несусветную хрень.

— Ага, я все это понимаю, — я аккуратно отталкиваюсь от края кровати и отхожу к грядушке крова[О1], опираюсь ладонью на нее. Неожиданно захотелось увеличить между нами расстояние.

— Вы рано встали, — ее голос теряет цвет и теперь в нем не слышно ни одной эмоции.

— На меня внимания вам обращать не нужно, вы лучше расскажите, когда я смогу увидеть Валерочку? — вопрос был в лоб.

— Как только переведетесь в палату, сможете посетить реанимационное детское отделение, — она встала с кровати и направилась к выходу.

— Ульяна, а во сколько обход?

— Надо спросить у медсестер. Сколько сейчас времени?

Девушка до сих пор лежала на кровати и, видимо, не собиралась подниматься. Хотя я, возможно, тоже не стала бы спешить. Но меня что-то беспокоило, словно маленький тревожный звоночек не переставая трезвонил в груди, теребя улегшуюся на дне панику.

— Время, время … — проговариваю еле слышно, обхожу кровать и подхожу к тумбочке, — начало десятого.

— Так, Даш, время только пятнадцать минут десятого, не думаю, что нас так рано посетят врачи.

— Да ты права, — я присаживаюсь на край постели и тут же в руках вибрирует телефон.

На экране высветилось фото мамы. Нажимаю отбой. Я пока не готова с ней разговаривать. В горле ком стоит, понимаю, что если начну с ней разговаривать, то непременно разревусь. Я так задумалась, что когда громко стукнулись о стену двери и в палату ввезли каталку с бубнящей что-то себе под нос девушкой, вздрогнула от неожиданности всем телом.

— Доброе утро девочки, — пробасила медсестра, — у вас пополнение, а то вдвоём, смотрю, заскучали, — хмыкает она, обводя взглядом палату.

— Люд, — кидает за плечо, — ты где застряла, давай быстрее, не одной же мне ее перетаскивать…

А что с лицом, милочка? — это уже ко мне. — У тебя болит что-то? Так сейчас девочку устроим, и я тебе обезболивающее вколю.

— Нет-нет, спасибо, — тут же отнекиваюсь — вряд ли от душевных переживаний может быть обезболивающее.

— Тогда хорошо, а то я уж думала, болит у тебя, что… Люд, ну ты где уснула-то?

— Да здесь я, здесь, — отвечает заходящая в палату другая медсестра, и в ее руках вижу два необъятных пакета.

— Целый гардероб, гребтвоюмать, — рычит она, — ну неужели нельзя взять самое необходимое?

— У всех необходимое разное, давай, бери, там еще две на подходе, так что некогда лясы разводить, — Люда ставит вещи радом с изголовьем свободной кровати и берется за края простыни над головой девушки, а вторая — за края простыни в ногах.

— Раз, два… взяли, — секунда… и девушка уже лежит на высокой кушетке-кровати.

Медсестры засуетились. Когда каталку вывезли из палаты, медсестра еще раз оглядела нас и уже хотела закрыть дверь…

— А вы не подскажете, когда будет обход? — успела задать волнующий меня вопрос.

— Часа через два, может чуть раньше, там две срочные операции, так что девочки… придется подождать, — и захлопнула дверь.

— Ох, Дашка, ложись пока, отдохни… — проворчала Ульяна и закопошилась на кровати.

— Да не могу, Уля, я все-таки в туалет схожу, — поднимаюсь и, проходя мимо новенькой девушки, останавливаюсь.

— Как ты? — вижу по ее лицу, что она еще совсем юная, на первый взгляд ей даже двадцати нет.

— Не чувствую ног, — еле шевелит языком… и блуждающий взгляд пытается сфокусироваться на мне.

— Ничего, ты не волнуйся. Поспи немного, так у всех, ноги чуть попозже отойдут.

— Спасибо, — пролепетала она и прикрыла глаза.

Господи, отчего нам детки так трудно достаются?

* * *

— Даш, у тебя телефон звонил, — сонно бормочет Ульяна, когда я вернулась в палату.

— Спасибо, — шепотом отвечаю.

Беру телефон. Мама. Понятное дело, кто же еще. Глубокий вдох и такой же выдох. Набираю номер и отхожу к окну, чтобы не мешать девочкам.

— Даша, доченька, ну как ты там? — мама сразу берет трубку и тут же устраивает допрос.

— Мам, да все хорошо, привет, — здороваюсь с ней приглушенно.

— Доченька, мы так волнуемся, а ты не звонишь, — в голосе — море волнения, и струнки моей души дрогнули.

— Мам.

— Даша, — мама всхлипывает в трубку, — ты прости меня старую дуру, я столько тебе наговорила и так себя глупо вела… — снова всхлип, и я чувствую, что у меня самой по щекам тонкими горячими дорожками слезы текут.

— Мам, ну прекрати ты, мне плакать нельзя, шов больно… — отвечаю осипшим вмиг голосом.

— Дашечка, прости…

— Дай трубку… — слышу папин голос, и мои губы трогает улыбка, — Даша, здравствуй, дочка.

— Привет, пап, — хлюпаю в трубку.

— Ох и мать, развела воду, дома нельзя как будто было поговорить. Так, прекрати сопли распускать дочь, — его наигранно строгий голос греет душу, и тепло разливается от него по всему телу.

— Ага, — всхлипываю и размазываю слезы по щекам.

— Ты расскажи, Даша, как ты там? Как малыш?

Вой сирены привлек мое внимание, и я, отвлекшись от разговора, прилипла к окну. По коже пробежала стая мурашек, поднимая каждую волосинку. Вообще мне всегда очень страшно было слышать этот звук, ведь он мог означать только одно — человеку, который находится внутри этой железной коробки, очень плохо.

— Алле, Даш, ты меня слышишь? — вклинился голос отца в мои мысли.

— Ага, да, пап, — а сама отчего-то выглядываю, кого выводить будут, ведь ясно, что за кем-то в роддом приехали.

Тошнота мгновенно подкатила к горлу. Да ну, не может этого быть… мне бы обязательно сообщили, если бы с моим Валерочкой что-то случилось. Прежде чем ответить отцу, прокашлялась, прочищая горло.

— Пап, я тебе перезвоню через минут пять, — и отключилась.

— Что там, Даш? — подала голос Ульяна.

Разбудила я все же соседку по палате.

— Да вон реанимация за кем-то приехала… — голос охрип от волнения.

Смотрю на происходящее в окно второго этажа, а душа у самой леденеет, и сердце где-то в пятках отчеканивает неровный ритм.

— Видимо, кому-то плохо, — прокряхтела девушка, вставая с постели.

Не поворачиваясь на шаркающие шаги по кафельному полу, прилипла к стеклу.

— А-а-а, да вон смотри, тетка встречает скорую, значит, это она вызвала ее, что ли? — тычет Ульяна в стекло.

— Ага, наверное, — поддакиваю ей, а женщина тем временем скрывается под широким козырьком входа в больницу.

Я пытаюсь рассмотреть, кто выходит из роддома.

— Даш, ты что?

— А?

Замираю на миг, осознавая, почему в голосе Ульяны проскользнуло столько удивление — я так увлеклась, пытаясь рассмотреть, кто там, что практически легла на подоконнике.

— Ты что? А вдруг шов разойдется, опять зашивать будут, — она укоризненно покачала головой, — ну ты даешь!

— Да, нет… я просто…

Чёрт, что происходит? Снова послышался вой сирен, и я вернулась к окну. Реанимация с оглушающим шумом выехала с парковки. Следом из-под навеса вышла та же женщина и, неспешно пройдя к автомобилю, припаркованному на стоянке, села в него и укатила следом, а у меня в этот момент по телу дрожь прокатилась.

— Черт, — выдыхаю я и отхожу к кровати, — что со мной не так?

— Ты просто по пустякам волнуешься, Даша, и все близко принимаешь к сердцу, а тебе беречь себя нужно, вон, вещи лучше собирай, скоро уже за нами придут.

— Да, точно, надо отвлечься, тогда и время быстрее пройдет, — вымученно улыбаюсь соседке.

— Вот-вот, а то издергалась вся.

* * *

Напряженная тишина в кабинете заведующей пугала до чертиков. Женщина смотрела то на меня, то на папку, лежащую перед ней на столе. И молчание… гробовое молчание в помещении не нарушали даже настенные часы. Нас окутало пустое тяготящее молчание.

Несколько раз после того, как я зашла и поздоровалась, были попытки заговорить первой, но, взглянув на заведующую, я тут же прикусывала язык. Осознавая, что оказалась в этом кабинете не просто так, а для какого-то конкретного разговора. И по тому, как заведующая вела себя, я поняла, что разговор будет не из легких. Только вот мне интересно, чего он касается? Денег, которые мне придется заплатить за инкубатор, в котором лежит мой Валерочка? Так это и не проблема, у меня есть сбережения, да и родители помогут. Вряд ли тут дело в деньгах… Тогда, возможно, не просто так мое сердце не находило себе место, когда приехала реанимация. Может, с Валерочкой что-то случилось?

Стоило об этом подумать, и грудь пронзила молниеносная боль.

— Что случилось? — я все-таки не выдержала. — Почему вы вызвали меня и молчите? Что-то случилось с ребенком? Так вы мне так и скажите сразу, что мучать-то?! — на последних словах голос дрогнул, и губа нижняя задрожала. Я поднесла ладонь ко рту, прикрывая его.

— Мамочка, вы успокойтесь, — бесцветным монотонным голосом произнесла женщина, — я вас позвала сюда не для того, чтобы вы мне истерики устраивали. Вопрос хочу вам задать…

— Так задавайте, — сквозь пальцы шиплю я.

Заведующая открывает папку и переворачивает ее ко мне, двигает к краю ближе, так, что мне теперь видно содержимое.

Пробегаюсь глазами по шапке. Не может этого быть… откуда она у неё?

— Где вы это взяли? — срывается голос на шёпот. — Что всё это значит?

— Так вы подтверждаете, то что лечились в психдиспансере? [О2]

Я закусываю нижнюю губу.

— А даже если и так, что с того? — вскидываю я подбородок и вытягиваюсь в струнку, расправляя плечи настолько, насколько мне позволяет тянущий внизу живота шов. — Я прошла курс лечения и реабилитацию.

— Да, я вижу, что написано. А когда вы делали ЭКО, согласовали это с мужчиной, от которого рожали ребенка? Он был в курсе этого? — женщина постучала пальцами по справке.

— Что? — в первые мгновения мне показалось, что я ослышалась. — Ещё раз повторите, что вы сказали?

Женщина то ли не заметила в моем голосе скрытого сарказма, то ли сделала вид, что не заметила, но она подалась вперед, оперлась локтями на стол и посмотрела мне в глаза.

— Конечно, повторю. Когда вы делали ЭКО, вы согласовали это с отцом ребенка? Вы знали, что он может забрать его у вас?

— Вы, наверное, что-то путаете… — специально кошу взгляд на ее бейдж, — Маргарита Павловна, или меня с кем-то путаете, хотя… — кидаю взгляд на стол, где лежит папка с моими документами, — вряд ли, но давайте тогда проясним…

— Давайте, — женщина сложила ладони домиком и уставилась на меня немигающим взглядом, а я почувствовала себя школьницей на экзамене. Что за херня?

— Прекратите со мной разговаривать в таком тоне! — тут же вспылила я.

Это какая-то тупая ошибка, что значат её эти слова «отец может забрать ребенка»? Ледяной ужас полз по позвоночнику мерзкой сколькой змеей. Тошнотворный комок противного чувства необратимости подкатил к горлу. Что-то здесь не так. Что-то произошло — я это чувствовала.

— Я с вами нормально разговариваю, Дарья, просто хочу понять, кто из вас лжет… вы или отец вашего ребенка?

— Прекратите пороть чушь! — тут же перебиваю женщину. — Как вам не стыдно?! Мой муж мертв, понятно… — я кричу, хотя звук долетает будто отголоском из-за толстой перегородки.

— Так я и не говорила, что отец ребенка ваш муж, Дарья…

— Что?

Поперхнулась и закашлялась из-за ставших поперек горла слов.

— Уж не знаю, что у вас произошло и как все это получилось, но … — она открывает ящик стола и вытаскивает оттуда файл, в который вставлен лист бумаги, — вот, смотрите.

Протягивает мне его, а я не могу руку поднять, не могу взять этот файл, потому что пальцы свело судорогой и разжать их нет ни, желания, ни сил.

— Что там? — осипшим голосом спрашиваю.

Женщина чуть прищуривает глаза, очень трудно разгадать эмоции, которые она скрывает.

— Я думаю, Дарья, вам лучше самой ознакомиться с документом, — она кладет его на стол, встает с кресла и бегло оглядывает меня. В этот момент звонит стационарный телефон. Заведующая поднимает трубку. — Да… Да, сейчас спущусь. — Кладет трубку на рычаги. — Мне нужно отойти, минут через десять вернусь, — она проходит мимо, и меня обволакивает тяжелым запахом ее парфюма. Странно, что я не почувствовала его сразу, — дождись меня. Нам нужно поговорить после того, как вы это прочтете.

— Хорошо, — отвечаю ей в спину.

Дверь громко хлопнула, и я вздрогнула от этого звука. Так. Нужно собраться. Я уже давно не тряпка и привыкла, что жизнь меня бьет кирпичом даже не по голове, а по лицу, и мне приходиться постараться, чтобы извернуться, уходя от этих ударов.

Дыхание перехватывает от первых же слов, написанных на бумаге. В глазах темнеет, голова идет кругом. Хватаюсь онемевшими пальцами за край столешницы, чтобы не упасть.

За что? За что со мной так? Господи, что я сделала в этой жизни не так?

Когда мошки перед глазами, наконец, утихомирились, и меня перестало вести вбок, я глубоко вздохнула, трясущимися пальцами ухватилась за краешек файла и положила себе на колени. Въелась в текст взглядом, изучая каждую сточку, каждую букву, каждую точку — все, дабы зафиксировать в памяти то, что станет последней каплей терпения.

* * *

Я вышла из кабинета заведующей спустя час. Выжатая, как лимон, но с твердым решением, что НИКОМУ не позволю забрать моего ребенка. И этот лже-отец, нарисовавшийся на горизонте, мне не помеха. Заставлю ответить за мои страдания каждого, кто встанет на моем пути. Хватит. Я не груша для битья. И в этот раз не позволю низшим чувствам взять над собой вверх. Теперь мне есть за кого бороться. Есть ради кого твердо стоять на ногах и жить.

Доковыляв до лифта, я спустилась на свой этаж и, еле передвигая ногами, дошла до палаты. Бесформенным кулем свалилась на кровать. Надо отдохнуть — это последнее, что промелькнуло в голове, а дальше — забытьё в кошмарном сне.