Глава 17. Тяжелый топор и сахарные коржики

Наконец ров под фундамент каменной ограды был полностью готов. Как раз к этому времени Ганс-Старший успел просушить и собрать первую сотню фунтов чистого лекарственного барбариса, так что пришла пора снова держать путь в вольный город.

Продав товар в знакомую аптекарскую лавку, Ганс получил на руки целых шесть серебряных солидов. Помня о том, как усердно трудились его молодые племянники Фридрих и Кристиан, Ганс-Старший первым делом направился к мясному ряду. Там он отсчитал лавочнику сто восемьдесят медных пфеннигов за три фунта сочной свиной грудинки и три фунта отборного сала. Поскольку покупка была щедрой, мясник в знак почтения бесплатно добавил к заказу крупную сахарную кость, на которой почти не осталось мяса.

Уложив припасы в заплечный мешок, Ганс заглянул в бакалейную лавку. Там он не пожалел десяти пфеннигов и купил для своей любимой Ильзы узел со сладкими песочными коржиками. Но едва кулек оказался у него в руках, Ганс вспомнил, что из-за строительных хлопот уже несколько дней не навещал старого отца Ландберта и тут же отсчитал монеты за второй такой же сверток. Лишь после этого он купил необходимые для хозяйства припасы, крупную соль и сахарную голову.

Разобравшись с мелкими покупками, Ганс-Старший направился к городским кирпичным ремесленникам, что держали печи за городскими воротами и заказал там добротный формованный кирпич и черепицу, которых должно было хватить на просторный дом из пяти жилых горниц. Теперь, когда барбарис приносил верный доход, он твердо решил возвести большой каменный дом, точно такой же, как главный корпус на отцовском подворье. В качестве залога Ганс оставил мастерам один серебряный солид.

Вернувшись на свое подворье, Ганс-Старший передал Марте четыре солида на домашние расходы, а сам, припрятав оставшуюся монету в карман кафтана, без промедления поспешил в соседнее селение на каменоломню, чтобы оплатить доставку камня для ограды. Еще в прошлый раз, когда каменотесы привозили ему известь, Ганс разузнал у них, что для такого просторного двора понадобится никак не меньше двух груженых барж бутового камня, а стоить это будет как раз один серебряный солид.

Марта бережно припрятала серебро, а увидев два узла со сладкими городскими коржиками, поспешила убрать их подальше на дно пустой зерновой кадушки. Она еще не знала наверняка, не предназначались ли эти гостинцы для старосты или второго деда Клауса, да к тому же опасалась, что Ильза заприметит сладости и примет капризничать, так что лучше было до времени скрыть добро.

Что же касается оставшихся припасов, то с салом и костью хлопот не предвиделось, знай себе топи жир да вари похлебку. А вот над тремя фунтами сочной грудинки Марта крепко задумалась: «Как же её сварить-то за один раз?» В их прежнем большом доме на обычный ужин редко когда тратили больше фунта мяса. Но и оставить лежать грудинку в июньскую жару было боязно, того и гляди, испортится.

Тут взгляд Марты упал на два мешочка с солью и кулек сахара, принесенные мужем. Вспомнив, как под конец года в усадьбе Ландберта засаливали рождественский окорок, который после этого мог спокойно храниться в погребе целый год, она решительно взяла тяжелый кухонный нож и разделила грудинку на три равных бруска. Два куска она круто пересыпала серой солью и убрала в тень, а третий решила заварить в одном котле вместе с сахарной костью.

На их новой летней кухне было всего два очага. Марта рассудила так: в одном котле она приготовит мясную похлебку, а в другом сперва вытопит свежее свиное сало и едва перельет чистый жир в глиняный кувшин, сразу же засыпет в освободившийся котел овсяную крупу для каши.

Вымыв мясо и нарезав его крупными ломтями, Марта опустила их в кипящую воду и уже занесла руку, чтобы бросить следом длинную кость, как вдруг её за рукав потянула Ильза. — Матушка, — недовольно надула губы девочка. — Ты что же, кость колоть не станешь? — Она ведь всего одна! Как мы её втроем за столом делить будем?

— Да как её расколешь, дочка? Она же твердая, как камень, — принялась наставлять её Марта. — Коль ударить по ней кухонным ножом, на лезвии враз зазубрины пойдут.

— А топор на что? — Ильза лишь покачала головой, удивляясь излишней прямоте матери. — Тяжелым плотницким топором наши мужчины вековые дубы в лесу валят! С одной свиной костью он уж как-нибудь сдюжит.

В один из прошлых годов в её родном городе из прежней жизни внезапно разразилась настоящая мода на наваристые супы из крупных мозговых костей. Ильза, следовавшая всем столичным новинкам, тогда знатно отъелась этими сытными похлебками. И уж поверьте, ей ни разу не доводилось видеть, чтобы повара бросали в котел целую огромную ногу, даже не попытавшись расколоть её на части. «Пусть я и не смыслю в тонкостях старинных рецептов, — мысленно посмеивалась Ильза над матерью, — но уж то, что кость перед варкой нужно расколоть, чтобы выпустить сок, знает любой ребенок. Наша матушка у очага порой ведет себя точь-в-точь как суровый лесной разбойник».

Идея рубить кости плотницким топором заставила Марту глубоко задуматься. С одной стороны, слова дочери звучали разумно, но с другой в их деревне отродясь никто так не делал. Сколько она себя помнила и её свекровь Гертруда, и обе невестки, всегда варили кости целиком. Правда, после варки те кости на обеденный стол почему-то никогда не попадали, а куда они исчезали из общего котла, объяснять не надо, и так всё ясно. Бросив взгляд на одинокую свиную ногу, Марта решила: «Была не была, изрублю!» Расчленить её пополам, отдать мужу и дочке по доброму куску с мозговой ковиной, вот и выйдет по справедливости.

Ганс-Старший вернулся с каменоломни, когда солнце уже перевалило за полдень. Дома его ждали верная жена и дочурка, не садившиеся за стол без хозяина. Ганс почувствовал, как его сердце наполнилось гордостью и умиротворением, какие ведомы лишь настоящему, полноправному главе собственного подворья.

Едва муж переступил порог навеса, Марта поспешила подать ему исходящую паром миску с наваристым, дымящимся бульоном, в котором плавали сочные куски мяса и расколотая кость. Ильзе, правда, показалось, что от похлебки слегка тянет сырым мясным духом, сказывалось то, что Марта из-за бедности огорода не добавила в котел ни перьев дикого лука, ни чеснока. Но Ганс-Старший никакой нехватики не заметил: он с аппетитным урчанием, шумно дуя на ложку, вмиг уплел всю миску, вылизав остатки жирного бульона овсяной лепешкой.

После короткого полуденного отдыха Ильза заметила, что отец за заложенным фундаментом в северо-западном углу двора принялся копать глубокие ямки. Удивленная девчушка подбежала к нему: — Отец, ты чего там копаешь? Ты же сам говорил, что наш жилой фахверк будет стоять строго посредине участка? — Так здесь я собираюсь ставить отдельный бревенчатый сарай для дров, дочка, — Ганс-Старший, как обычно, охотно принялся объяснять всё своему чаду.

Ильза прикинула на глаз расстояние от ямок до будущей каменной ограды, выходил едва ли один шаг и с недоумением спросила: — Отец, да почему же дровяник у тебя выходит таким узким и тесным?

Ганс-Старший от души рассмеялся, опершись на лопату: — Глупая ты моя, ведь эти ямки я рою для задней стены сарая, а не для передней! — Для задней стены? — Ильза искренне изумилась и округлила глаза. — Отец, но мы ведь и так потратили почти всё серебро на кирпич и известь! Зачем же нам тратить лишние бревна и силы, чтобы рубить для дровяника отдельную заднюю стену?

В прежней жизни Ильзе доводилось бывать в загородных усадьбах, где богатые городские господа устраивали пикники с жарким на углях. Тамошние хозяева были куда богаче их нынешней семьи, но даже у них все дровяные навесы и пристройки всегда лепились вплотную к высоким каменным стенам усадьбы. Мы тут едва концы с концами сводим, а отец собирается пускать ценный строевой лес на стену, без которой вполне можно обойтись! Не лучше ли сберечь эти бревна или продать их, а на вырученные гроши купить еще сочной грудинки?

Услышав слова дочери, Ганс-Старший застыл на месте. Перед его мысленным взором предстал их старый дом: там двор был обнесен лишь хлипким плетнем из ивовых прутьев и оттого для дровяника в свое время пришлось возводить отдельную мазанку из глины и соломы. Все крестьяне в их общине поступали точно так же: сперва огораживали подворье жердями да ставили глиняные сараюшки и лишь спустя годы, скопив монету, поднимали каменные стены. Но ведь он-то сейчас сразу закладывает мощную ограду из бутового камня! Стало быть, этот сарай можно пустить прямо вдоль готовой стены, мало того что на целую стену меньше рубить придется, так еще и сток для дождевой воды со скоса кровли выйдет куда удобнее.

Когда ближе к вечеру на подмогу пришли молодые кузены Фридрих и Кристиан, они застали Ганса-Старшего за странным занятием: тот закапывал утренние ямки и вместо этого принимался копать землю внутрь двора, прямо вдоль линии фундамента. Парни удивленно переглянулись, но Ганс таиться не стал и весело объяснил, что решил пристроить к будущей каменной ограде в северо-восточном и северо-западном углах две горницы, под амбар и под дровяной навес.

Выслушав его, Фридрих и Кристиан дружно закивали головами в знак полного одобрения. Для двух пристроек обычно требовалось возвести целых восемь стен, а при таком строительстве дядя Ганс разом экономил три стены из дорогого лесоматериала, да еще и место посреди двора сберегал, выгода со всех сторон очевидная!

Простодушный Кристиан даже не удержался от восхищения: — Дядя Ганс, ну и голова! Как тебе только пришла на ум такая хитрая задумка? — В нашей общине, да что там, во всей округе, сколько людей строилось, а ни одна живая душа до такого не додумалась!

Ганс-Старший от души расхохотался, и его лицо так и просияло от гордости: — Да где уж мне! Это всё наша маленькая Ильза подсказала, она у меня глазастая! Затем Ганс в красках пересказал племянникам их утренний спор у межи и в конце важно заключил: — Дочка у меня чистый клад, сметливая растет девка! В этот миг он был точь-в-точь похож на добродушного деревенского отца, который без памяти обожает свое чадо и готов хвалить его на каждом перекрестке.

Выслушав рассказ, Кристиан тоже не поскупился на похвалу: — И то правда, сестрица Ильза у нас умом в деда пошла!

Фридрих же ненадолго задумался, прокручивая всё в голове. Он понимал, почему прежде в их общине никто так не строился: поставить добрый дом дело тяжелое, старые постройки никто ломать ради прихоти не станет. Но и он вынужден был признать, что маленькая кузина обладает редким для девицы ясным умом. Да что там говорить о строительстве, взять хотя бы то, как она каждый день выносит им кружки со свежим взваром. Ильза никогда не лезла к мужчинам с пустой болтовней, но её напиток всегда появлялся именно тогда, когда жажда начинала сушить горло, и температура у взвара была точь-в-точь такая, чтобы приятно освежить утомленное тело. Сразу видно, что девчушка делает всё с душой и полным вниманием.

Фридрих ни на грош не верил, что этой житейской мудрости Ильзу научила её мать Марта. Будь у Марты хоть капля такой сметливости и твердости характера, её бы в старом доме свекровь Гертруда вместе с крикливыми невестками не втаптывали в грязь при каждом удобном случае. Такое чудо, когда от кроткой лозы рождается столь крепкий и сочный плод, молодой преемник старосты мог объяснить лишь тем, что колесо судьбы наконец повернулось к дяде Гансу светлой стороной, да благословение Господне легло на их новое подворье.

Поздним вечером, когда дневные труды были позади, Фридрих сидел у очага в доме своего отца и завязал разговор о дневных делах на участке Ганса-Старшего. Староста выслушал сына в полном молчании, долго смотрел на пламя свечи и лишь затем неторопливо спросил: — Ты ходишь на подмогу к дяде Гансу уже несколько дней... Скажи мне, сын, приметил ли ты для себя какую-нибудь пользу от этих трудов?

Пользу? Фридрих сразу понял, что отец устроил ему строгий допрос, проверяя его проницательность как будущего главы рода. С тех пор как дядя Ганс открыл общине секрет сушки лекарственного барбариса для аптекарей, все сородичи словно рассудка лишились: с утра до ночи они пропадали на дальних холмах, набивая кошельки и никому не было дела до того, как строится Ганс-Старший на своем пустыре. Фридрих и сам поначалу собирался вместе с братьями идти на просеку собирать дорогую ягоду, но отец лично остановил его и строго приказал каждый день с заступом в руках ходить на участок к дяде.

Это решение отца до сих пор оставалось для молодого парня полной загадкой. Хоть дядя Ганс и приходился ему близким родственником, прежде они почти не общались. Фридрих был единственным сыном старосты, главным наследником старшей ветви рода и будущим главой общины, с самого детства все сородичи баловали его и прочили ему великое будущее. А дядя Ганс рано лишился матери, с юных лет рос молчаливым, нелюдимым и ни с кем в деревне близкой дружбы не водил. Проще говоря: их прежнее знакомство было слишком зыбким, чтобы ради него Фридрих добровольно отказывался от огромных барышей, которые сейчас приносил барбарис на холмах. И пусть в их семье рабочих рук хватало, парень вполне мог бы пойти на дальние, еще не поделенные общинные земли и собирать ягоду там, тем более что их собственный лесной надел еще не был полностью расчищен.

Поэтому Фридрих справедливо рассудил, что в приказе его отца крылся глубокий смысл.

Немного помолчав, молодой человек неторопливо произнес: — Дядя Ганс-Старший оказался совсем не таким, каким я его себе представлял. В любом деле он проявляет редкую рассудительность и основательность.

Фридрих намеренно сказал «основательность», а не просто «задумки» - ведь случайная идея может прийти в голову каждому, но лишь по-настоящему умный человек способен превратить её в надежный и верный метод.

— И еще, мне кажется, если сравнивать его с дядей Гансом-Средним, — перед собственным отцом Фридриху таиться было незачем, — у Ганса-Старшего сердце куда чище. Он умеет держать удар и не боится трудностей.

По правде говоря, раньше Фридрих куда ближе общался именно с Гансом-Средним. Но теперь, когда у всех на виду разыгралась история с разделом имущества старого Ландберта, поступки Среднего принесли парню лишь горькое разочарование. Фридрих по-человечески понимал его мотивы, но всё же считал такое поведение недостойным настоящего мужчины. Неужто на всем белом свете крестьянину не осталось иных путей, кроме как отбирать кусок земли у родного брата? Пятьдесят шесть лет назад, когда род их только пришел в эту деревню, у них ведь и вовсе не было ни единой щепки за душой.

Староста согласно кивнул и спросил: — Что еще ты приметил? Фридрих подумал и ответил: — Многие люди открылись мне с неожиданной стороны. — Ну-ка, поведай, — с живым интересом отозвался отец. — Первым меня удивил дед Ландберт, — начал парень. — Я-то думал, что он, как и наш второй дед Клаус, держит всю семью в ежовых рукавицах. Но посмотрите: пока дядя Ганс-Старший закладывает новое подворье, младший брат, Ганс-Младший, пришел на участок лишь в самый первый день, да и то только потому, что шел следом за отцом. С тех пор его там никто не видел. Более того, сегодня утром, когда дядя Ганс пригнал к речному причалу телегу за припасами, полдеревни сбежалось подсобить и Ганс-Средний тоже пришел. Один лишь Младший носа не казал. А ведь все соседи на это смотрели и языками чесали.

Староста сокрушенно вздохнул: — Твой дед Ландберт оттого и слег в горячке, что сердце за них испереживалось. Фридрих лишь удивленно смолк. — Пару дней назад, — продолжил староста, — дед Ландберт решил, что пора внести навоз на дальний огород. Стал кликать Ганса-Младшего, а тот уперся рогами и ни в какую: «Не пойду, — говорит, — земля-то всё равно еще не моя официально». Фридрих только головой покачал.

— Вот и посуди теперь, — подвел итог староста, — какая ясная и дальновидная голова оказалась у твоего дяди Ганса-Старшего. Он ведь всё наперед просчитал. Предпочел уйти на голый пустырь, жить в дырявом соломенном навесе, но обрести полную волю. Фридрих помолчал, обдумывая слова отца, и тихо спросил: — И о чем только думал дед Ландберт, когда так делил усадьбу? — Тут дело не в мыслях, сын, — строго ответил староста. — Представь путника, который дошел до развилки. Перед ним две дороги: одна прямая и верная, а другая ложная глухая тропа. У самого перекрестка разница между ними кажется ничтожной, едва ли на полпальца. Но стоит сделать один неверный шаг и углубиться по ложному пути и вернуться на правый тракт будет уже великим трудом. А тот, кто сразу выбрал верную дорогу, пусть даже продвигается крошечными, черепашьими шагами, рано или поздно обязательно доберется до цели.

— Я послал тебя помогать Гансу-Старшему по двум причинам, — неторопливо объяснял староста. — Во-первых, его смекалка с сушкой дикого барбариса открыла дорогу к сытой жизни для всего нашего рода, да и для всей деревни. Он истинный благодетель рода. И если бы в дни, когда он строит свой дом, я, как староста общины, остался в стороне, то дядя Ганс окончательно бы в нас разуверился, да и остальные сородичи со временем отвернулись бы от руководства рода. А во-вторых, я хотел, чтобы ты посмотрел на него и взял этот урок себе на упрек: никогда не суди о людях наобум и не будь излишне самоуверенным, как твой отец.

Староста тяжело вздохнул и в его голосе послышалась застарелая вина: — Когда Ганс-Старший уходил из отчего дома, я больше всего на свете пекся о напускном мире в общине да о том, как бы замять ссору. Я пошел на поводу у чужих уговоров и рассудил дело не по строгому уставу нашего рода. Обидел я его, обделил. К счастью, у Ганса-Старшего душа оказалась благородной. Несмотря на всю несправедливость, он не затаил зла, продолжал почитать старика-отца и без утайки рассказал нам про корни дикого чеснока. Помнишь, ведь мы поначалу выкупали лесные склоны только ради этого чеснока? Кто же мог знать, что колючие заросли барбариса на этих холмах окажутся настоящим золотым дном! За эти несколько дней каждая семья в нашей общине выручила по нескольку добрых солидов. Все успели закрепить за собой лесные наделы. Считай, эти холмы обеспечат безбедную жизнь двум поколениям наших потомков!

Староста прошелся по горнице и обернулся к сыну: — И вот теперь, когда весь род получил от него такое благодеяние, я сажусь по вечерам, думаю и не нахожу ответа: как я мог быть таким слепцом? Почему я раньше считал, что Ганса-Старшего можно на всю жизнь утешить тем, что приставить к нему какого-нибудь племянника на старость и дело с концом? Я долго размышлял об этом и понял: да я ведь с ним отродясь близко не общался! Я совершенно его не знал. Зато со старым Ландбертом и его хозяйкой Гертрудой мы постоянно вели дела, да и ты с детства водился только с Гансом-Средним и Младшим. Вот и вышло, что при разделе подворья мое сердце изначально склонилось на их сторону, появилось предвзятое отношение. Я рассудил так, как хотелось Ландберту. И что в итоге? Тот, кого обделили, смолчал и делом доказал свою силу, а те, кого осыпали милостями, устроили в доме великую смуту. Не зря наши предки говаривали: предвзятость главы - корень разорения дома. Фридрих, — староста со всей строгостью и теплотой посмотрел на наследника, — когда придет твой черед возглавить общину, держись устава рода крепко-накрепко. Никогда не повторяй моих ошибок.