Глава 19. Отцовские надежды на будущее

Новый земельный надел Ганса-Старшего, если не считать широкой проезжей дороги у западной межи, представлял собой правильный четырехугольник шириной и длиной ровно по восемьдесят футов.

В здешней общине крестьянские жилые дома обычно рубили шириной в десять футов, так что на таком просторном участке, если выстроить здания в один непрерывный ряд от восточной до западной границы, вполне могло поместиться целых восемь горниц. Однако в будни простые землепашцы, когда носили воду, таскали навоз, выгоняли овец на пастбище или занимались повседневной работой, всегда пользовались исключительно задними воротами. Главные же парадные ворота, за исключением страдной поры сбора урожая, открывали лишь для редких желанных гостей или для досмотра дворовых псов.

К слову сказать, кошки очень любили мясные и рыбные обрезки. Но простые крестьяне в этих краях сами круглый год сидели на пустой репе да овсянке, так откуда у них взялись бы лишние припасы, чтобы кормить домашнего кота? Одним словом, Ильза до своих шести лет в глаза не видела ни одной кошки. Да и собак на селе было наперечет, чаще всего девочка встречала огромного волкодава Дюка, охранявшего усадьбу старостиного рода.

Ганс-Старший, строго следуя старинным строительным правилам общины, наметил парадные ворота шириной в шесть футов ровно посреди трех восточных пролетов будущей ограды, а для задних ворот выделил пять футов шириной со стороны трех западных пролетов. Обычная телега, запряженная волами, в ширину имела четыре фута, а простая крестьянская тачка три фута. Сделай ворота хоть на палец уже и в разгар страды хлебные возы попросту застрянут в проеме, устроив великую путаницу.

Разметив ворота, Ганс-Старший согласно первоначальному плану принялся копать рвы под фундамент для хозяйственных пристроек по всем четырем углам своего просторного подворья.

Рытье земли под палящим июньским солнцем было делом не только изнурительным, но и невообразимо скучным. Молодой Кристиан, у которого язык вечно чесался без дела, без устали орудовал заступом и то и дело заговаривал с дядей, лишь бы разогнать тишину: — Дядя Ганс, а как ты собираешься обустроить все эти угловые постройки? Какое добро в них держать думаешь?

Ганс-Старший важно оперся на лопату и принялся перечислять, довольный своей предусмотрительностью: — В северо-западном углу у нас будет надежный дровяник, в северо-восточном обустроим закрома под зерно и муку. — Юго-восточный угол отдадим под хранение плугов, кос и прочей крестьянской упряжи. — Ну а на юго-западной стороне, поближе к жилым покоям, поставим просторную летнюю кухню с очагами.

Ганс-Старший был искренне уверен, что продумал всё до малейших мелочей, однако его старший племянник Фридрих, выслушав этот план, лишь озабоченно нахмурил брови.

— Дядя Ганс, — Фридрих долго переминался с ноги на ногу, мысленно подсчитывая что-то в уме, и наконец решился заговорить. — По правде говоря, мне, как младшему, не пристало давать советы старшим в таких делах... — Но ведь сестрице Ильзе в этом году исполнилось уже шесть лет, — весомо напомнил молодой преемник старосты. — В нашей общине девки в её годы уже вовсю сидят за прялками да учатся ткацкому ремеслу.

Четыре женские добродетели гласили: целомудрие, кротость речи, пристойность облика и усердие в труде. У маленькой Ильзы первые три были развиты на диво хорошо, и Фридрих никак не мог допустить, чтобы его сметливая кузина, повторив горькую судьбу своей матери, споткнулась на последнем, на усердии в ремесле.

А крестьянское женское ремесло испокон веков держалось на трех китах: стряпня у очага, пошив платья на четыре сезона и, наконец, прядение да ткачество.

За те десять дней, что Фридрих помогал дяде на подворье, он приметил, что в первых двух делах Марта была весьма искусна, тут она и сама могла многому научить дочь. Но вот в последнем, в ткачестве, Марта была круглой невеждой и передать девочке ей было попросту нечего.

Разумеется, парень не мог подойти к тетке Марте и заявить прямо в лицо: «Ткачиха из вас никакая, так что найдите-ка Ильзе хорошего мастера». Подобная дерзость сочлась бы за жестокое оскорбление, да еще и нанесло бы смываемый лишь слезами удар по самолюбию старшей родственницы. Поэтому Фридрих улучил минуту, когда они остались наедине с Гансом-Старшим, и завел этот разговор с ним.

Едва Ганс-Старший услышал слова племянника, в его памяти тут же всплыли все те горькие обиды и скрытые издевки, которые Марте за долгие годы пришлось претерпеть от мачехи Гертруды и спесивых теток, а всё из-за того, что она не умела ткать тонкое полотно. Мужчина принял решение незамедлительно: он выстроит для любимой дочки отдельную ткацкую светлицу и поставит туда самый лучший, крепкий станок!

Прядением да ткачеством крестьянки занимались обычно в страдное затишье. Зима самое вольное время в году, но и самое студеное. Чтобы мастерице не приходилось мерзнуть, ткацкие светлицы в здешних краях исстари пристраивали вплотную к летней кухне, да так, чтобы горячий дым и тепло от кухонного очага шли по внутренним каналам в смежную стену, согревая её, словно надежный каменный обогреватель.

Поначалу Ганс-Старший думал пристроить эту светлицу у юго-западного угла, прямо подле кухни, но вовремя вспомнил, что те окна будут глядеть на унылый север, зимой туда не заглянет ни единый солнечный луч. Поразмыслив, он рассудил иначе: пристроить две новые комнаты, кухню и ткацкую, прямо вдоль северной стены, с восточной стороны.

Когда новые линии фундамента были начерчены прямо на земле, Ганс-Старший присмотрелся к ним и повеселел. Постройки у северной стены выходили знатными: окнами они смотрели строго на полдень, на юг, а значит, зимой там будет тепло, а летом прохладно. Такое расположение было стократ лучше, чем у восточной или южной ограды. И тогда крестьянин решил обустроить всё раз и навсегда: вместо скромной пристройки он заложил вдоль этой стены сразу шесть просторных комнат, четыре на восточном крыле и две на западном.

Четыре восточные комнаты Ганс задумал сделать на славу: со светлыми окнами, теплыми дубовыми дверьми, словом, по всем правилам добротных жилых покоев. А вот две западные пристройки предназначались лишь под дровяник да склады: в самой крайней стене он велел прорубить лишь одно небольшое оконце, а всё остальное пространство занимали простые опорные столбы и грубая кладка, державшие стропила. Главное, чтобы крыша над дровами не текла, да метель не заносила хворост, а уж на материалах для сарая грех было не сэкономить.

Вот и вышло, что вместо прежних четырех угловых пристроек Ганс-Старший заложил фундамент сразу для восьми комнат!

Хозяйство разрослось ровно вдвое против первоначального плана. Ильза никак не могла взять в толк, отчего это батюшка за один только день так круто размахнулся со строительством. Она побежала с расспросами к матери, но Марта и сама лишь руками развела, не понимая скрытых пружин мужских решений. Впрочем, она привыкла во всем слепо доверять мужу, а потому лишь добродушно отмахнулась: — Должно быть, у твоего батюшки завелись лишние монеты в кошеле. У нас, перехожих крестьян, закон один: коли разжился честной монетой, строишь жилье да прикупаешь землю.

Ильза рассудила, что в словах матери есть доля крестьянской правды и выкинула эти мысли из головы.

Ближе к вечеру, когда солнце начало клониться к закату, с холмов потянулись первые односельчане и родичи пришли помочь соседу по доброте душевной.

Ильза, как и в прошлые дни, заранее выставила во дворе ушаты с прохладным колодезным отваром из диких трав, разлила его по глиняным кружкам и чинно расставила их на широкой скамье, чтобы каждый работник мог подойти и утолить жажду.

Заприметив в толпе Ганса-Среднего, за которым уныло плелся его младший брат Младший, Ильза тихонько и понимающе усмехнулась. Стало быть, полуденное угощение из благородного окуня и «травы Согласия» было отнесено деду не зря. Старик Ландберт, без сомнения, уже успел призвать к своей постели третьего сына и прочитал ему строгую нотацию о семейном долге, почтении к старшим братьям и добрых нравах.

Работников меж тем становилось всё больше, во дворе собралось уже не меньше десятка крепких мужчин. Ганс-Старший с размаху вогнал железную лопату в землю, вытер пот со лба и зычно крикнул: — Ну, христиане, рук теперь вдосталь, давайте приниматься за трамбовку!

Молодой Кристиан тут же подпрыгнул на месте, замахал мускулистыми руками и подхватил: — За трамбовку, братцы! Живее, подходи к снаряду! Кто на канаты - сюда!

Мужчины разом зашевелились и гурьбой повалили к Кристиану.

Парень вместе с парой крепких мужиков выволок со двора тяжелый гранитный каток-каток, который они спозаранку одолжили на общинной молотилке. К этому массивному камню были намертво привязаны с десяток толстых конопляных канатов, концы которых Кристиан тут же принялся раздавать обступившим его родичам.

Мужчины, разобрав веревки, сами собой разделились на две равные цепочки и встали по обе стороны глубокого рва, выкопанного под фундамент. Когда все заняли свои места, по шесть человек с каждого бока, Кристиан набрал в грудь побольше воздуха и затянул старинную рабочую песню-напев: — Эй, дядья да братья мои родные-е-е!

И десяток луженых крестьянских глоток дружно отозвался: — Ой-ха!

Кристиан вел запев, задавая ритм: — Разом камень поднима-а-й, хей-хей, ухнем вместе! Под этот громовой припев мужчины дружно натянули канаты, отрывая от земли каменную глыбу весом добрых два центнера. — Держи крепче, не выпуска-а-й, хей-хей, ухнем вместе! — Силу в кучу собира-а-й, хей-хей, ухнем вместе! — Высокий терем из земли выраста-а-ет, хей-хей, ухнем вместе! — Коли фундамент на века забива-а-ют, хей-хей, ухнем вместе! ...

Крестьяне слаженно выкрикивали слова рабочей припевки, дружно вздергивали тяжеленный каток к самому небу, а затем разом отпускали канаты. Огромный гранитный снаряд с глухим, страшным грохотом - бум! - обрушивался на дно рва, выбивая тучи серой пыли и оставляя глубокую, намертво спрессованную вмятину.

Едва каток затихал, его тут же снова вздергивали вверх, и всё повторялось сначала. И так продолжалось до тех пор, пока вся земля на дне будущего фундамента не покрылась белесыми, твердыми, как скала, следами от ударов. Только тогда этот участок считался готовым.

Трамбовка земли была делом куда более изнурительным, чем простое копание рвов, однако мужчины трудились с каким-то яростным, залихватским азартом. Веселый грохот и дружные крики разносились далеко по окрестностям, так что даже прохожие с соседних полей останавливались поглазеть на работу, а затем, заразившись этим буйным рабочим духом, принимались вовсю подтягивать припев вместе с тружениками.

В золотых лучах заходящего июньского солнца Ильза завороженно наблюдала за тремя братьями - Гансом-Старшим, Средним и Младшим. Они двигались в одном ритме, дышали как один человек и капли их пота смешивались на рукояти одного снаряда. В эту минуту девочка вдруг отчетливо поняла, почему её отец так легко расстался со своим секретом выращивания чеснока на лесной вырубке и отдал его всей общине. В этих суровых краях, при здешних первобытных плугах и топорах, выжить в одиночку было невозможно. Только держась вместе, сплотившись в один единый крестьянский кулак, можно было защитить свой род, прокормить детей и заложить основу для будущего процветания.

По обычаям общины, за короткую помощь в один-два часа полноценный ужин созывать не полагалось, достаточно было выставить для работников кувшин доброго чая да нехитрое угощение.

Пока мужчины шумели во дворе, Марта у очага, строго следуя заведенному порядку, напекла несколько десятков круглых пышных лепешек из кукурузной муки. Она вынесла их во двор в широком плетеном коробе и поставила перед умывшимися после трудов крестьянами: знай, бери, кто сколько хочет.

Обычно каждый скромно брал по две лепешки, чтобы утолить первый голод. Однако Ильза, стоявшая неподалеку, приметила, что кое-кто без зазрения совести хапал по три, а то и по четыре штуки в одни руки. Девочка не произнесла ни слова, но взглядом запечатлела каждого жадину, мысленно занося их имена в свой личный «черный список», точь-в-точь как в прежней жизни она безжалостно блокировала в дружеских сетях тех скупердяев, что лишь ловко хватали чужие подарочные купоны, но сами никогда не тратили ни гроша на общую компанию. Напротив каждого такого имени в её голове теперь красовался жирный ярлык: «Держаться настороже, общих дел не иметь».

Ильза не была похожа на своих простодушных родителей. Те вечно готовы были подставить грудь за ближнего, а потом, получив нож в спину, лишь хлопали глазами и недоуменно вопрошали: «Да за что же это с нами?» «Лучшая защита это зоркий глаз и знание людских слабостей!» — таков был нехитрый закон выживания, который Ильза усвоила за десять лет суровой офисной службы в прошлой жизни.

На полноценный ужин за столом остались лишь верные племянники Фридрих и Кристиан.

Для этих двоих ребят, которые с утра до вечера спину гнули на их новом подворье, Марта, конечно, не стала выставлять простые кукурузные лепешки. Она щедро плеснула на сковороду растительного масла и напекла ароматных блинов со свежей пахучей травой-иссопом (мятным многоколосником). В качестве легкой закуски она выставила миску со спелыми сочными персиками, которые Ильза набрала на склоне холма, и наварила густой пшенной каши.

В конце июня свежая огородная зелень в этих краях из-за жары росла неохотно и если хозяевам хотелось добавить в похлебку или тесто чего-то сочного и зеленого, им приходилось выискивать съедобные травы среди диких лугов. Впрочем, Марта теперь окончательно освоилась с кулинарными экспериментами: раз скотина эту траву ест без вреда для утробы, значит, и человеку от нее худа не будет. Вот и сегодня, едва Ильза притащила с выгона полную корзину ароматного иссопа, мать без лишних сомнений мелко порубила зелень и замесила её в блинное тесто.

Иссоп от природы обладал густым, пряным и сильным ароматом, а уж обжаренный в кипящем масле на раскаленной сковороде, он наполнил всю летнюю кухню таким умопомрачительным духом сытного тепла и спелого пшеничного зерна, что у голодных парней с порога потекли слюнки.

Три аромата печеного теста, растопленного сала и пряной зелени, сплелись воедино, да так сладко, что едоки уплетали блины, за уши не оттащишь.

Едва была проглочена последняя крошка, Кристиан наконец освободил рот и полюбопытствовал: — Тетушка, а что ты сегодня в тесто подмешала? Отчего они такими духовитыми вышли?

За те десять дней, что они обедали за одним столом, Марта уже совсем освоилась с племянником и со смешком ответила: — Да чего там может быть? Обычная свиная трава!

Кристиан тоже ухмыльнулся: — Ну, то, что это свиная трава, я и сам смекнул. Да только её на лугу десятка три видов растет, какая именно из них так пахнет?

Услышав это, Ильза сбегала к огороду у ручья, сорвала там свежий зеленый побег и протянула кузену: — Вот, держи.

У Кристиана от удивления чуть челюсть не отвисла, он даже заикаться начал: — Сестрица Ильза... Да как же это у вас свиная трава прямо на грядках посреди овощей красуется?

Ильза питала искреннюю симпатию к этому двоюродному брату, который без устали изо дня в день приходил махать заступом на их пустыре, а потому весело пояснила: — Когда она растет на обочине, это сорняк да свиной корм. А когда ухожена на грядке, это уже благородная огородная зелень!

Кристиан почесал затылок: слова кузины показались ему на редкость разумными. — И то правда! — рассмеялся он. — Завтра же выкопаю на меже пару корешков да пересажу к себе на огород. Как захочется лакомого блина, вышел, щипнул у крыльца, и готово!

Старший же брат, Фридрих, в отличие от Кристиана, умел не только ртом работать. Он внимательно разглядел сочный стебелек в руках брата и с улыбкой произнес: — Постойте, да ведь это иссоп! Так значит, тот прохладный взвар, что мы пили все эти дни в жару, тоже из него заварен? Прежде я знал лишь то, что городские господа в летний зной пьют иссоповый чай, дабы уберечься от солнечного удара. Но мне и в голову прийти не могло, что если покрошить его в блинную муку вместо обычного лука, то выйдет стократ ароматнее!

Фридрих не мог не подивиться смелости тетки Марты. Иссоп в их краях почитался скорее за лечебное коренье; крестьяне его не собирали и лишь зажиточные городские обыватели по совету лекарей заваривали его в сильную жару. Ему и верилось-то с трудом, что Марта мало того что сумела вызнать эту траву среди десятков видов лугового сора и приготовить из нее целебный взвар, так еще и дерзнула замесить её в блинное тесто. Экая кулинарная смекалка, не каждому дано!

«Все-таки не зря его прочат в будущие старосты, — отметила про себя Ильза. — Сразу признал благородный иссоп».

К слову, Ильза не слишком жаловала нынешнего главу общины, старосту Конрада. Ей казалось, что этот взрослый, почтенный мужчина слишком уж много времени проводит в бабьих дрязгах, отчего и сам набрался кумушкиных повадок: чуть что принимается со всеми ладить, искать мира там, где нужно проявить строгость и напрочь забывает о справедливости. В свое время он ведь потакал старой Гертруде и без зазрения совести помогал обделять её родителей при разделе имущества. И пусть теперь староста прислал своего старшего сына гнуть спину на их стройке, Ильза вовсе не собиралась так легко прощать ему былую несправедливость.

Однако, деля хлеб-соль с Фридрихом на протяжении декады, девочка не могла не признать, что парень он толковый. То, что он был работящим и не боялся мозолей, дело привычное, в их роду девять из десяти мужчин обладали этим крестьянским упорством. Ценность Фридриха была в другом: он был на диво начитан. Парень несколько лет прилежно посещал церковно-приходскую школу в городе, а потому его кругозор и помыслы были куда шире и чище, чем у остальных деревенских парней. Поговорить с ним всегда было в удовольствие и с пользой для ума.

Когда с блинами было покончено, мужчины принялись за сочные персики. Кристиан, будучи парнем простым, лишь уплетал их за обе щеки, нахваливая сладость. Фридрих же и тут проявил дальновидность: раскусив спелый плод и оценив его редкий медовый вкус, он аккуратно откладывал крупные косточки в сторону, решив непременно посадить их у своего дома будущей весной.

Заметив это, Ганс-Старший вспомнил о дальнем склоне своего лесного холма и добродушно промолвил: — Фридрих, ну пока твоя косточка прорастет да в силу войдет, сколько лет минет? У меня на холме, прямо подле старого маточного дерева, поднялось несколько молодых дичков, верно, птицы занесли или спелые плоды упали да пустили корни. Погоди до осени, как спадет июньское пекло, бери заступ да выкапывай их к себе в сад.

Услышав о такой щедрости, Кристиан тут же принялся клянчить саженцы и для себя. Ганс-Старший, само собой, не отказал и второму племяннику.