Глава 22. Не вино пьянит человека, человек пьянеет сам

Не вино пьянит человека, а собственная радость. Ганс-Старший сегодня был счастлив так, как никогда прежде в жизни. Этот день стал для него самым важным, самым памятным рубежом.

Исполнилось ему в этом году тридцать пять лет. По строгим законам здешней крестьянской общины, мужчина к этим годам обычно успевал лишь трижды побывать в роли главного виновника большого торжества.

Первый раз случился, когда праздновали его первый год от рождения, но Ганс тогда был слишком мал и ничего из того пира не помнил. Второй раз был, когда справляли его свадьбу с Мартой. Но тогда, в молодые годы, Ганс-Старший втайне был глубоко недоволен тем, что ему, первенцу, сосватали девицу из столь бедного, незнатного рода; он всё горько думал про себя, что будь жива его покойная матушка, она ни за что не допустила бы такого неравного брака. В день свадьбы на сердце у него скребли кошки, душа исходила горечью, а ему приходилось натягивать на лицо праздничную улыбку ради гостей. Позже, когда жизнь пошла наперекосяк и нужда прижала их к земле, Ганс и вовсе старался не вспоминать ту первую брачную ночь.

И вот теперь наступил третий раз, праздник поднятия матицы.

И этот пир не имел ничего общего с прежними унылыми застольями. Сегодня весь этот огромный, шумный двор был сценой для него одного! Это он сам, своими руками и своим умом, заработал монету и выстроил эту великолепную усадьбу. Это он созвал гостей и все эти люди пришли сюда лишь для того, чтобы почтить его усердие и удачу. И никто больше не окликал его шутливым, безликим прозвищем «молодой зять», как в день женитьбы. Впервые в жизни суровые деревенские мужики, почтенные старцы и братья уважительно, с достоинством называли его по имени, крепко тискали ладонь и говорили: — Ганс, дорогой ты наш брат! Ну, поздравляем тебя от всей души! Настоящий хозяин вырос!

Все, кто подходил выразить своё почтение, держали в руках по глиняной чаше. Ганс-Старший никому не отказывал и с каждым делал по глотку. В ту пору в их общине еще не знали изящных кубков и хмельной мёд да эль наливали в те самые грубые серые чаши, что гости принесли с собой. В такую посудину зараз помещалось без малого полфунта доброго питья, а само оно было в крестьянских домах редкостью великой, хозяйки даже для праздничного жаркого жалели лишнюю каплю. Оттого, хоть и жили на подворье вольные законы, есть мясо огромными кусками да пить из широкой посуды, дурного обычая принуждать соседа и кричать «пей до дна!» у здешних мужиков не водилось.

Да и надобности в том не было. Во-первых, гостей в усадьбе собралось великое множество: с каждым пригубишь по чуть-чуть, вот тебе к концу вечера и бочка. Во-вторых, самому Гансу-Старшему редко доводилось пробовать добрый хмель, природа не наделила его стойкостью к крепким напиткам, да и привычки к ним он за всю жизнь не нажил. В-третьих, на душе у него было так светло и радостно, что он хмелел от одного лишь собственного счастья. И когда все эти три причины сошлись воедино, хозяин нового дома, без всякого сомнения, крепко захмелел.

Первой, кто приметил неладное, была маленькая Ильза. Хмель у её отца был тихий, добрый: перебрав лишнего, Ганс лишь благодушно улыбался и всё так же мягко принимал чужие здравицы, не в силах никому отказать.

У пьяных людей повадки разные бывают. Если бы Ильза в своей прежней жизни не нагляделась на всяких завсегдатаев в тавернах да ресторанах, она бы ни за что не поняла, что отец её пьян вдобавок, из тех редких упрямцев, кто умом уже затуманился, а сам того не чует и продолжает поднимать чашу вместе со всеми.

Девочка знала: с тем, у кого в голове шумит, спорить без толку. Она налила полную чашу чистой колодезной воды, плеснула туда пару ложек крепкого яблочного уксуса и подойдя к отцу, незаметно подменила его праздничную посудину на это отрезвляющее питьё.

Сидевший по правую руку от хозяина Ганс Средний приметил хитрость девочки и окликнув её, негромко попросил: — Ильза, милая, а принеси-ка и мне этой кислятины чашу.

Ганс-Средний сегодня тоже изрядно перебрал. Всякий сородич, подходивший с поклоном к его отцу, старому Ландберту, главе рода, считал своим долгом поднести чашу и его преемнику, попутно осыпая молодого человека похвалами. И что ему оставалось делать? Только смиренно пить за здоровье общины.

За последние два месяца жизнь в роду сильно переменилась: почтенные хозяева один за другим выкупили у старосты заброшенные холмы, где теперь росло столько алых ягод, что собирай не хочу. Почти каждый дом успел выручить за них по добрых две-три дюжины серебряных монет.

Деньги в кошелях зазвенели, нужды поубавилось, на сердце у людей стало весело, оттого и хмельное шло легко да споро. А когда пьют со всей душой, то и хмелеют без остатка.

Но не у всех хмель был таким же тихим, как у Ганса-Старшего. К середине пира на просторном дворе стало шумно и пестро: кто-то плакал, вспоминая былые обиды, кто-то громко хохотал, иные в полный голос хвастались своими богатствами, колотя себя кулаками в грудь, а пара мужиков и вовсе повалилась прямо на траву под скамьи и вовсю выводила носом богатырский храп.

Деревенские женщины к таким картинам давно привыкли. Не тратя лишних слов, они принялись созывать ребятишек и собирать свою посуду. За глубокие чаши для каши никто не переживал, чужую не возьмешь, а широкие блюда хватали со стола без разбору, прямо вместе с оставшимися яствами. Прибрав добро, хозяйки подхватывали своих пошатывающихся мужей под руки и уводили восвояси. Что же до тяжелых столов да длинных скамей, их можно было и завтра поутру забрать, никуда бы они со двора не делись.

Так, не прошло и четверти часа, как подворье почти полностью опустело.

Угощение у Ганса-Старшего вышло на славу: в каждую чашу с мясным жарким Марта положила добрых два фунта сочной свинины. За мужскими столами едоки попались крепкие, там почти ничего не осталось, а вот за женскими, где сидело много малолетних детей, еды уцелело немало. В деревне добрым мясом никто не разбрасывается, и потому, прибрав остатки, хозяйки уходили со двора одна за другой, сияя от довольства. У кого-то в узелке лежало свиное жаркое, у кого-то тушеная рыба или копченый окорок, у иных жареные яйца да золотистый сыр. А тем, кто уходил самыми последними, достались лишь пустые чаши, похлебку «Согласие и Богатый Избыток» деревенская детвора вылизала так чисто, что донышки блестели на заходящем солнце.

Когда гости разошлись, на просторной кухне остались лишь помогавшие по хозяйству родственницы.

Марта щедро разделила между ними все оставшиеся припасы, куски свинины, жареную рыбу, копчености и нежные колобки, сердечно поблагодарив кумушек за тяжелый труд.

Проводив последних помощниц, Марта задвинула тяжелый засов на воротах. Теперь эта великолепная просторная усадьба полностью принадлежала только семье Ганса-Старшего.

Обретя собственный просторный дом, Ильза наотрез отказалась спать на одной большой теплой лежанке вместе с отцом и матерью. В эту же ночь она вознамерилась устроиться одна в восточной комнате — той, что располагалась по правую руку от главной залы (в западной же спальне устроились её родители).

— И думать не смей, — покачала головой Марта. — Мала ты еще. — Вовсе не мала, — упрямо возразила девочка. — Мне уже целых шесть лет исполнилось.

В своей прежней жизни Ильза спала в отдельной комнате с трехлетнего возраста, так что здешние страхи казались ей забавными.

Видя, что упрямицу словами не проймешь, Марта решила припугнуть её: — Сетки от гнуса на окнах у тебя нет. Вот посмотришь, налетят ночью лесные комары да утащат тебя со страху!

Ильза лишь улыбнулась и протянула матери заранее припасенный пучок сухой полыни: — Матушка, а ты окури комнату этой травкой, гнус и близко не подлетит.

Марта никогда не могла переспорить свою смышленую дочь, не устояла она и в этот раз — Ильза получила-таки свое и осталась ночевать в восточной комнате в полном одиночестве.

В спальне, окуренной полынью, стоял густой, горьковатый аромат, а окна пришлось затворить наглухо, но девочке до этого не было никакого дела.

«Ну вот, отец, матушка... — думала Ильза, укладываясь на мягкое покрывало и разглядывая гладкие стропила над головой. — Свой заветный случай я вам устроила. А уж родится ли у меня братец, тут теперь всё от вашего усердия зависит».

Рано утром, едва Ганс-Старший отпер тяжелые ворота, на подворье потянулись первые соседи забирать свои столы да скамьи. Один за другим они уносили громоздкую мебель и вскоре просторный двор вновь стал чистым и пустым.

Ильза взяла плетеную метлу и принялась прибирать дорожки, а весь сор и сухую землю аккуратно ссыпала в большую навозную бочку, стоявшую на заднем дворе, надеясь тем самым приглушить шедший оттуда густой запах вчерашней рыбной чешуи.

Целый месяц, пока шло строительство усадьбы, у хозяина руки не доходили до крестьянских трудов, а земля ухода требует. Теперь же, когда кровля была готова, Ганс-Старший вознамерился со всем прилежанием заняться своими полями.

Быстро перекусив с утра, Ганс ушел на пашню, а Марта, подхватив Ильзу, отправилась на их собственный холм собирать спелые ягоды.

На колючих кустах за месяц, пока хозяева были заняты, налилось великое множество плодов. К полудню Марта, не разгибая спины, успела набрать полную корзину, добрых двадцать фунтов спелой ягоды.

Солнце уже поднялось высоко и припекало немилосердно. Марте очень хотелось собрать еще хоть немного, но она не могла допустить, чтобы её мужчина вернулся с пашни и остался без горячего обеда, а потому с явной неохотой отставила корзину и засобиралась к дому.

И всё же права пословица: «Старик в доме — что сокровище в сундуке». Взглянув на соседний склон, где под присмотром старой Гертруды весело трудилась вся их ближняя родня, Марта почувствовала, как к горлу подступает горькая обида. Ведь это её Ильза придумала, как на этих диких ягодах монету наживать, а вышло так, что их собственная семья заработала меньше всех в роду, всего тринадцать серебряных солидов.

Вчера на пиру Марта краем уха прослышала, что семья бедняка Бернхарда, самого неимущего из их сородичей, за эти два месяца выручила за ягоды без малого сотню серебряных солидов! Больше всех в общине заработали.

Про этого Бернхарда Марта знала всё: хоть и было у него пять акров земли (два — доброго луга у ручья, да три сухой пашни), но сыновей у него подрастало четверо. Оттого долгие годы вся их семья перебивалась с хлеба на воду. Все четыре парня уже вошли в пору зрелости, а ни одного женить отец так и не смог, не на что было справить свадьбу.

Старый глава рода, зная, как тяжело приходится многодетному Бернхарду, выказал к нему особую милость: одолжил ему из родовой казны семь серебряных солидов, чтобы тот мог отделить сыновей и построить им по скромной лачуге. Да еще сам сходил к господину старосте и выхлопотал для парней четыре небольших заброшенных холма — по два-три акра на каждого, из тех земель, на которые прежде никто и смотреть не желал. Сыновья Бернхарда оказались ребятами хваткими, сразу поняли, что в этих алых ягодах вся их будущая жизнь. И принялись они работать день и ночь: едва обирали свои кусты, как собирались вместе и уходили за добрый десяток миль в глухие лесные чащобы, выискивая дикие заросли.

И вот теперь, благодаря этим трудам, дом Бернхарда в один миг поднялся из нищеты. Он не только вернул главе рода те семь серебряных монет, что брал в долг на покупку земли, но уже сговорил невесту для старшего сына, да и к девице для второго вовсю присматривался. Поговаривали, что старый Ландберт уже переговорил с деревенской свахой и та запросила по шесть серебряных монет выкупа за каждую невесту. А будущей весной Бернхард собирался заложить для своих сыновей новые крепкие дома, чтобы сыграть пышные свадьбы.

Вернувшись в усадьбу, Марта первым делом загрузила собранный барбарис в котел, чтобы хорошенько пропарить его и лишь когда выложила распаренные ягоды ровными рядами на сита под навесом галереи, принялась мыть полбу да разводить огонь для обеда.

Точно к обеденному часу с пашни вернулся Ганс-Старший. — На полях всё ладно, — усаживаясь за стол, умиротворенно сообщил он жене. — Пока мы плотников кормили, батюшка Ландберт за нашими наделами приглядывал, всё вовремя полито да прополото.

Услышав это, Марта окончательно успокоилась. Как ни крути, а они были крестьянами до мозга костей: лесной барбарис и монета за него дело хорошее, благословенное, но хлеб в закромах это вековая основа крестьянского дома.

Отобедав, Ганс-Старший отправился в спальню на полуденный отдых. Марта ушла на летнюю кухню мыть глиняные чаши, а маленькая Ильза устроилась в своих новых восточных покоях.

Едва Марта закончила с посудой и шагнула из кухни во двор, как ей в лицо прилетело несколько крупных прохладных капель. Она с недоверием подняла глаза к небу: над головой всё так же сияло яркое, жаркое июльское солнце. Налетела «слепая» полуденная тучка, пошел грибной дождь!

— Ахти мне! — вспомнив про сохнущую ягоду, Марта со всех ног бросилась на передний двор. Но, выбежав к фасаду дома, она замерла: её полуденные труды преспокойно лежали на стеллажах, подставляя бока косым солнечным лучам и ни одна капля не упала на плетеные сита.

«Вот ведь господская выдумка!» — Марта с нескрываемым благоговением провела ладонью по гладкому дуговому столбу галереи. Надо же было городскому мастеру додуматься до такого полезного навеса!

Ильза тоже была в высшей степени довольна этой пристройкой. Теперь она могла в любую жару распахивать окна своей комнаты настежь, не опасаясь, что внезапный южный ливень захлестнет в горницу, вымочит кирпичную лежанку и оставит её на ночь без теплой постели.