Глава 31: Нежданный удел

На следующее утро, когда рассветные сумерки еще цеплялись за края ставней, Марта бережно уложила праздничное платье и косынку в дубовый сундук, пересыпав ткань сухой лавандой. На плечи легла привычная тяжесть грубой рабочей одежды, пахнущей пылью и полынью.

Ганс Старший, наблюдавший за ней из дверного проема, нахмурился: — Спрятала? А ведь к лицу было. Носи, Марта, не порти глаза в потемках. Она лишь улыбнулась уголком губ — улыбкой, в которой за долгие годы нужды проступила неистребимая стальная воля: — Тонкая ткань, Ганс, не чета нашему быту. Приберегу для дня, который будет стоить этого шелка.

Ильза, подражая матери, с неохотой отставила в сторону новые кожаные башмаки. В доме, где до блеска вычищенные плиты отражали скудный свет, они смотрелись уместно, но для работы на склоне, под безжалостным солнцем и среди острых камней, были слишком нежны. Старые, разношенные башмаки вновь приняли ее ноги — надежно, привычно, без претензий.

Пока женщины уходили на склон, Ганс Старший направился в город. Ему нужен был мастер — не просто землекоп, а человек, знающий толк в камне и сырой земле, способный выстроить погреб, в котором не сгниет урожай и не отсыреет зерно.

На узкой, притиснутой к скалам тропинке Марта столкнулась с женой Ганса Среднего. Они обменялись сухими кивками — в этом молчании читалась целая история невысказанных обид и застарелой вражды. Но в тот миг, когда их пути пересеклись, невестка деда Ламберта замерла. Её взгляд, цепкий и холодный, словно коршун, высматривающий добычу, впился в обновку Ильзы. Розовое сукно, дорогое, дышащее городским лоском, и тончайшая вышивка цветов на воротнике — работа столичных мастериц — жгли глаза.

«Девчонка совсем лишилась рассудка, — яд мгновенно разлился в мыслях. — Мать иголку в руках держит через раз, а отец спускает на эти тряпки последние крохи».

Она прекрасно знала цену подобной роскоши. «Разорятся, — злорадно подумала она, чувствуя, как внутри ворочается зависть, тяжелая и липкая. — Глядишь, еще и нам придется их подкармливать, когда их надел окончательно оскудеет».

Она резко обернулась к дочери, вцепившись пальцами в плечо девочки: — Слушай сюда, — голос ее превратился в шипение, от которого похолодело под ложечкой. — Про платье Ильзы — ни слова. Ни в доме, ни на завалинке. Поняла? — А чего мне про него говорить? — растерялась девочка. — Просто слушай, что велено! — отрезала мать. — Дед вчера расспрашивал. Сболтнешь про их наряды — решит, что у нас в роду разлад, а на меня подумает дурное. Молчи, если не хочешь прослыть неблагодарной.

В трактире у Северных ворот, где воздух был густ от запаха дешевого табака и перепрелой соломы, Ганс Старший нашел посредника. Его требования были просты, но решительны: погреб и колодец. Посредник, окинув Ганса опытным взглядом, кивнул на худощавого, сгорбленного старика, почти слившегося с неструганой лавкой.

— Мастер Трой, — представил его посредник. — Пятьдесят лет человеку, сорок из них он слышит, как бьется жила под землей. Половина колодцев в городе его рук дело.

Ганс с сомнением оглядел тощие, узловатые пальцы старика. В них не чувствовалось мощи, необходимой для того, чтобы ворочать валуны и пробивать пласты глины. Посредник, уловив недоверие, обиженно поджал губы: — Не знаю, кто вас послал, но раз уж пришли — доверяйте. А не верите, то ищите другого.

Ганс, знавший цену репутации в этих краях, вовремя прикусил язык. — Никто не посылал, сам приметил, — миролюбиво ответил он. — Раз ручаетесь — по рукам.

Условия оказались суровы: двое подмастерьев, плата серебром, стол с вином и мясом — не уступка, а закон. «Зазнался мастер, — пронеслось в голове Ганса, — оттого и без дела сидит». Но он лишь кивнул. Он не покупал работу — он покупал уверенность, что его семья не останется без воды в засуху. Десять солидов за результат — цена, которую он был готов заплатить.

Дело завершилось и Ганс зашел в трактир «Четыре моря». Управляющий, увидев его, просиял, словно нашел спрятанный клад: — А я уж думал, самому на ваш хутор ехать! Важные вести, Ганс. Молодой хозяин желает вас видеть. — Зачем? — опешил Ганс, чьи руки были привычны к плугу, а не к светским беседам. — Иди, узнаешь. Но учти, — управляющий похлопал его по плечу, — держись так, словно сам король у тебя в долгу.

В парадной зале, где сквозь витражи падал густой янтарный свет, его ждал Адальберт фон Заксен. Несмотря на юные черты лица, в глазах его читалась усталость человека, на плечи которого легла тяжесть родового имени.

После сдержанного приветствия Адальберт перешел к сути: — Ваша паста, господин Ганс, стал в городе притчей. Спрос растет, а ваши запасы скудны. Продайте мне рецепт.

Ганс замер. Рецепт был тем самым будущим, которое он берег для своих детей. — У меня есть имение в двух верстах от вашего села, — продолжал Адальберт, внимательно наблюдая за реакцией гостя. — Тридцать моргенов пашни, восемьдесят суходола, холмы под выпас. Одиннадцать семей, скот, пятьдесят строений. Двенадцать сотен солидов — его цена. Рецепт за имение.

Ганс молчал. Двенадцать сотен — сумма заоблачная, почти немыслимая. Но он был человеком чести и понимал: рецепт не стоит того. — Господин, — голос Ганса звучал ровно и твердо, — это слишком щедро. Рецепт не стоит поместья. Дайте мне десять моргенов заливных лугов, и я научу вас его готовить.

Адальберт прищурился. В глазах Ганса не было жадности — лишь достоинство человека, знающего цену своему труду. Он вспомнил, как этот человек учил соседей сажать чеснок, превращая нищету в достаток. «У того, кто печется о других, небо забирает заботы, даруя светлую судьбу», — подумал он. В мире, где владение землей измерялось десятилетиями, один хутор был пылью, но расположение человека, отмеченного удачей, стоило золота.

— Не беспокойтесь, господин Ганс, — Адальберт мягко улыбнулся, и эта улыбка стоила дороже всех его монет. — Я человек слова. Позвать управляющего!

Крепкий, как скала, управляющий вышел из тени колонн. — Немедленно в магистрат, — приказал молодой господин. — Переоформить хутор за деревней Гаухоф на имя Ганса Старшего.

Ганс стоял, ошеломленный, пытаясь осознать, как в одно мгновение его жизнь изменилась навсегда. Он просил луга — получил поместье. Когда управляющий, чьи движения были точны, как ход часового механизма, пригласил его следовать за собой, Ганс понял: спорить с волей владельца так же бессмысленно, как пытаться повернуть реку вспять. Это было решено.

Когда они прибыли к зданию магистрата, стражники, завидев управляющего, мгновенно вытянулись и расплылись в подобострастных улыбках. Ганс Старший, который в прошлый раз прождал у дверей несколько часов, смотрел на это с изумлением. Только сейчас он понял, какой властью обладал его новый знакомый.

Дело провернули молниеносно. Писарь, не задав ни единого лишнего вопроса, поставил все печати. Ганс едва успевал прикладывать перстень к документам. Когда ему вручили бумагу о передаче шестидесяти трех душ крестьян, он побледнел.

— Господин, — прошептал он, — эти люди… я не могу их взять. Это же живые души! Управляющий лишь сухо усмехнулся: — Господин Ганс, хозяин сказал — хутор ваш. Со всеми потрохами. Если не хотите людей, продадите их потом. Один человек стоит пять монет, считайте сами свою выгоду.

Ганс замолчал. Ему стало страшно от холодной расчетливости управляющего, но в то же время внутри росло понимание: теперь он владелец земель, о которых раньше не мог и мечтать.

По дороге домой в тряской повозке (Ганс после этого «удовольствия» еще долго приходил в себя) управляющий потребовал рецепт пасты. Ганс, все еще мутимый от быстрой езды, пробормотал, что ему нужно зайти домой за «секретными компонентами».

Марта, увидев, как муж подъезжает к дому на повозке, встревожилась: — Опять что-то купил?

Ильза выбежала навстречу, радостно улыбаясь, но, увидев холодное, строгое лицо управляющего, осеклась. Ганс Старший неловко представил его: — Дочка, это управляющий дома Заксен. Веди себя прилично.

Ильза замерла. Она была неглупой девочкой и сразу поняла: отец привез не просто гостя. Он привез человека из другого мира — мира городских хозяев, властных управляющих и совершенно иных правил игры. Она внимательно посмотрела на отца, на его сжатый в руках ларец с документами и сердце ее забилось чаще. Что же там, внутри? Какую цену придется заплатить за этот «подарок»?