Глава 10. Добрый совет лучше денег

За кузней и дровяник имелся, и даже дрова в нем еще не все разобрали. Пока Вольша печь растапливал, да мехами огонь раздувал, со стороны деревни народ потянулся. Вольша увидел Горана и рядом с ним дородного бородача. Бородач оказался деревенским старостой по имени Ершак. Долго он смотрел, как Вольша работу зачинает, кивал одобрительно. – Вот ты, парень, молодец, видно, что дело знаешь. – Знаю, как не знать, – проворчал Вольша, молот в руке взвешивая, – а где ваш-то коваль? Вижу, кузня добрая, чего пустая стоит? – Так коваль наш, Одинец, пропал с месяц как, – вздохнул Ершак. – Слушай, мил человек, мне бы топор сделать. Сможешь? – Ну, чего ж нет, если железо найдешь. – Да как не найти? – Ершак обрадовался и поспешил к дому. Огонь вскоре запылал, Вольша объяснил Горану, как с мехами управляться. Тот свиту скинул, рукава рубахи закатал, передник кожаный, такой же, как и у Вольши нацепил, и давай огонь в горне раздувать. Вскоре застучал молот по наковальне, и на этот звук, как на манок, потянулись деревенские. Всем от коваля работу нужно, все просили чуть не со слезами на глазах, кому лемех для плуга новый, кому лопату, кому мотыгу. Вольша посмотрел на солнце, что неумолимо по небосводу катилось, ладно, сегодня, видимо, точно до плотины не доберется. Но сперва коня подковать, раз уж сам вызвался. Подкову-то сделать дело нехитрое. Бьет молот по раскаленной полосе железа, вытягивет до нужного размера. Хоть и не сложная это работа, а душа все одно ликует от радости, что руки любимым делом вновь заняты. Вот и готово. Вытащил Вольша подкову из бадейки, где та охлаждалась, Горану показал, тот быстро за конем сходил. Вороной нервно всхрапывал, головой мотал, не нравилось ему, но у Вольши опыт имелся, согнул ему ногу, копыто между коленей зажал, почистил, обрезал лишнее, потом приладил подкову, раз-два и готово. – Принимай работу. Горан коня по шее потрепал, хотел Вольше что сказать, но тот уже снова у наковальни, снова клещами в огонь куски старого железа сует, чтоб дать ему вторую жизнь. Снова стук-перестук, качают меха воздух, пылает в горне огонь, железные заготовки алым да желтым светят. Ершак, получив свой топор, долго разглядывал, головой качал, будто не веря. – Добрая работа, парень. Молод ты, как я погляжу, а дело крепко знаешь. Оставайся у нас, деревня наша богатая, стада тучные, молоко и масло самому князю поставляем. От кузнеца изба осталась, живи себе, а если захочешь, так мы тебе новую срубим, всей деревней быстро сработаем. Будешь жить, как сыр в масле кататься. Девку самую лучшую в жены подберем. Ой, да чего кривишься? Ай, есть зазноба дома? Ну и ладно, сюда ее привезешь. Говорю же, самым уважаемым человеком у нас будешь. Нам без кузнеца-то никак. – Так-то оно так, – Вольша слушал, а руки дело делали. – А ежели ваш коваль вернется? – Одинец-то? – Ершак почесал лоб. – Эх, да если б так, то и хорошо. Два кузнеца лучше, чем один, мы б лишнее-то на ярмарку возили. – Где только железа на все про все взять? Ершак помрачнел. – Так Одинец-то за железом и пошел, сказал, что знает место, где добыть можно. – Что-то долго ищет, небось на край земли утопал, – подал голос Горан, который уезжать не спешил, коня вновь привязал, сам же к мехам вернулся. Вольша за то ему благодарен был, лишние руки в кузне всегда нужны. Ершак все свое гнул: – Может, вернется Одинец, он мужик упрямый был и до железа охочий. Его ж ныне по цене золота продают. Оно и понятно, без золотой побрякушки жить можно, а вот ежели ножа нет, али там мотыги, то совсем пропасть. Вольша кивнул, про цены на крицы он не понаслышке знал. – Все рудознатцы говорят, что кончается болотное железо, а земляное поди найди еще. Отец сказывал, лет двадцать назад Буйтурские купцы проведали, что у нас железа излишки, начали скупать, платили хорошо, ну, мужики и рады стараться, повычерпали за эти годы весь донный ил. Оно бы и ничего, новый нарастет, да они, чтоб легче черпать, стали болота осушать, мол после нас хоть трава не расти. Тогда мало кто о том заботился, а ныне вот плоды жнем, теперь сами железо покупаем у тех же буйтурцев и у других соседей. Ершак слушал внимательно и закивал в конце. – Так и есть, так и есть. Раньше наши мужики все лето на болоте грязь со дна черпали, руду найденную сушили, по осени в печах плавили, ныне же наищешся. Но думаю, Одинец гору искать ушел, верил он сказкам, что на юге есть какая-то гора железом набитая. Да только если то правда была, давно бы до нее уже добрались. Горан засмеялся, будто что смешное услышал, потом от мехов отошел, передник снял, обратился к Вольше. – Спасибо, кузнец, за помощь, но пора мне в путь. Чем могу отплатить за труд? Могу деньгами, а могу и советом. Вольша на миг задумался. Подкову сделать невеликий труд, если умеючи, дорого за нее брать совестно, а дешево и смысла нет, добрый же совет всегда ценен. И снова Горан будто мысли его прочитал, улыбнулся. – Слушай, кузнец. Мой совет тебе жизнь спасет: гора железная не сказки, но и добраться до нее не каждому дано, крепко хранит она свои тайны. – И что, правда, железа там много? – Столько что тебе и внукам и правнукам твоим хватит. Только тебе туда идти не надо, кузнец. – Вот так совет! Сперва поманил, потом запреты ставишь. – Потому и сказал про гору, чтоб ты даже думать о ней не смел. Никто оттуда не воротился еще. – А если у меня способ есть тайну ту узнать? Горан головой покачал, по плечу похлопал. – Молод ты еще, парень, пропадешь. Жалко, если такие руки да голова зазря сгинут. Обидно стало Вольше: и чего его все молодостью попрекают? Отец, дядька, теперь вот и этот тоже. Сам навряд ли на десять лет старше, а туда же. – Не пропаду, мне водяница тайну про железо раскрыть обещала. А чтоб Горан не вздумал на смех поднять, рассказал про встречу с водяницей и в доказательство розу показал. Если б не усталость, что уже накопилась, заметил бы кузнец, как у нового знакомца его лицо переменилось. – Где взял? – вскинулся он. – Как добыл? – Как это где? – не понял Вольша. – Нигде не добыл. Моя это роза, я ее сам сделал. Ничего не ответил Горан, на вороного вскочил, с седла наклонился и повторил: – Не ходи на гору, кузнец, нет там для тебя никаких тайн, кроме одной – погибели твоей. Коня пришпорил, только его и видели.