Глава 21 Травы и отвары

Если мои подозрения оправданы, найти отравителя будет непросто. Невозможно, прямо скажем. Нужен знающий человек, ученый, который сможет исследовать продукты. Взять его негде, разве что пригласить из столицы. Привезти вместе с его лабораторией и парочкой опытных сыщиков.

В доме постоянно живут около дюжины человек. Каждый мог проникнуть на кухню и подложить яд в блюда, предназначавшиеся для хозяина. О мотиве злоумышленника пока думать не буду, мало сведений.

Как полковник отнесется к предположению о том, что этим самым злоумышленником может оказаться его верный камердинер, брадобрей или даже его мать? Посадит под арест всех, включая родительницу? Я не имела ни малейшего представления, как он станет действовать. Ясно одно: последствия для всех будут печальными.

Кроме того, моя догадка об отравлении может быть ложной. Не дело обвинять людей без доказательств. Но я была готова пойти на это, коль на кону стоит жизнь Августа.

Однако пока можно выбрать другой путь. Если быстро вычислить злодея нельзя, нужно устранить опасность. И наблюдать.

Поэтому сама буду заботиться о том, что получает полковник на завтрак. Что ест, и что пьет. В конце концов, именно за этим меня и наняли — обеспечить хорошую работу его механизма, а уж какие методы я для этого использую — мое дело.

Непроизвольно копируя манеру полковника, я вошла в кухню: тяжелым широким шагом, расправив плечи и грозно нахмурив брови.

Барбела была занята: подметала каменный пол. С метлой в руке она смотрелась вылитой ведьмой. Того и гляди, оседлает деревянную палку и вылетит в окно. Будет с гиканьем носиться мимо башенок и каменных скелетов, распугивая ворон.

Я подошла к ней вплотную и строго кашлянула. Кухарка сделала вид, что не заметила меня, однако постаралась махать метлой так, чтобы попадать мне по ногам. Я не сдвинулась с места.

— Его милость передает, что овсянка утром была не доварена, — сообщила я.

Барбела оперлась о метлу и глянула очень злобно.

— А еще говорят, что у солдат луженый желудок, — сообщила она. — Хозяйке вот каша понравилась. Чего это его милости вздумалось капризничать? Можно подумать, он всю жизнь разносолами питался.

— Вы уволены.

Барбела презрительно цыкнула зубом, отвернулась и махнула метлой. Прутья больно хлестнули по голени.

— Собирайте вещи и уезжайте. Курт принесет вам жалованье за два месяца.

— Ты чего распоряжаешься, девчонка? — удивилась она. — Старая Барбела в этом замке уже сорок лет хозяйничает. И тут какая-то пигалица…

— Курт, — обратилась я к камердинеру, который в этот момент зашел на кухню. — Помогите госпоже Барбеле собрать ее вещи и отвезите ее в Ротбург. Она больше здесь не работает.

Курт от удивления выронил связку трав, которые нес к очагу на просушку.

— Его благородие ее уволил? Ушам своим не верю.

— Я уволила. С разрешения барона. Нашему терпению пришел конец.

Барбела бросила метлу на пол. От злости у кухарки затряслась голова, глаза налились кровью. Она погрозила костлявым кулаком, смачно плюнула на пол, подобрала юбки и мужским шагом пошла к выходу.

— Посмотрим, что скажет на это госпожа Шварц, — прокаркала она не поворачиваясь.

Курт проводил ее взглядом и почесал в затылке.

— Ворона вашего самоуправства не одобрит, — заметил он. — Кто теперь будет ей готовить?

— Я попозже с ней поговорю, — пообещала я, однако в груди стало холодно и противно. Теперь следовало разобраться с камердинером.

— Готовить для госпожи Шварц будет Сусанна и младший лакей. Позже я найду другую кухарку. У Марты, нашей кухарки в Ольденбурге, есть сестра. Она училась у настоящего повара в столице. Она согласится приехать сюда на хорошее жалованье. Пока же готовить для его милости буду только я и никто другой. Вы, Курт, больше не будете готовить ему свои отвары. Не будете открывать для него вино и не будете приносить воду в графине.

В сообразительности камердинеру отказать было нельзя. Он мигом понял, в чем дело. Произошедшие в нем перемены меня поразили.

Обыкновенно хитроватое его лицо неузнаваемо исказилось. И без того румяные щеки побагровели, усы встопорщились от ярости.

— Вы что же, барышня, считаете, что я подсыпаю яд для полковника? — произнес он медленно, таким страшным тоном, что я отступила на шаг. — Ты что выдумала, девчонка? Как могла такое вообразить? Ах ты безмозглая, наглая… обвинить меня, что я…

Он заскрипел зубами и раздул ноздри. Наверное, он был безрассудным и отчаянным солдатом во время схваток. И сейчас сбросил личину простачка-камердинера и стал тем, кем был всегда. Однако я не уступила.

— Да. Я считаю, кто-то подкладывает яд в пищу его милости, — твердо сказала я. — Я ни в чем вас не обвиняю. Но нужно устранить все возможные источники опасности. Что за травы вы завариваете для полковника, Курт? — я осмелела, когда он дрогнул и отвел глаза. — И что вы делали на улице поздней ночью, когда встретили меня там неделю назад?

— А то и делал, — сказал он с вызовом. — Собирал травы. В ту ночь было полнолуние. Некоторые травы собирают только в полнолуние. Так мне сказала одна знахарка.

— Что за знахарка? Где она живет? Что за травы?

Курт неожиданно ухмыльнулся.

— Ишь какая смелая, — заметил он с одобрением. — Допрашиваешь меня, как командир трусливого шпиона. Ладно, скажу. Я собирал травы для мужской силы. Годы у меня уже большие, а пыл все еще юношеский, надо его поддерживать. Горничная госпожи Шварц бабенка горячая…

Он подмигнул и подкрутил ус.

— Вы эти травы и полковнику завариваете? — спросила я с отвращением.

— Нет, ему ни к чему. Ему даю другие, от сердечной немочи. Мелисса, боярышник, пустырник, крапива. Барышня, я с полковником уже десяток лет. Я за него жизнь положу. И никогда во вред ему ничего делать не буду, уж поверь.

— Если вы так печетесь о нем, Курт, то сделаете то, о чем я вас прошу.

— Ладно, — он пожал плечами, поднял связку, донес до мусорного ведра и со вздохом выбросил.

— Вот, — он нарочито стряхнул воображаемый сор с рук. — Готово. Довольна?

Я кивнула, продолжая глядеть на него настороженно.

— Ладно, пойду проверю, как там Барбела вещички собирает. Скатертью ей дорога. Но ты кинулась в бой не подумав, милая барышня. Сдается, полковник еще не знает о твоем самоуправстве. С ним ты своими соображениями не поделилась, верно? Он бы тебя приструнил.

— Пожалуйста, не говорите ему, — испугалась я.

— Еще чего! Все доложу, как есть. Я от командира ничего не утаиваю. Голубушка, ты придумала ерунду. Никто в хозяйстве полковника травить не будет. Я всех слуг хорошо знаю. Сам их нанимал. Я в людях как никто разбираюсь.

— Зандера нанимали не вы. И вы его не любите. Почему?

— Верно, сержант Зандер, — Курт усмехнулся. — Он паразит. Мародер. Частенько обходил поле боя, искал, чем бы поживиться. Его ни разу с поличным не ловили, но все знали. Так он и полковника нашел. Хоть раз его привычка пользу принесла.

— Зачем полковник держит его возле себя? Он знает, что Зандер обирал мертвых?

— Полковник обязан ему жизнью, о таких вещах солдаты не забывают. Он знает, что Зандер промышлял нехорошим, хотя доказательств нет. Потому полковник говорит: «Лучше держать его при себе. Под доглядом. Чтобы не взялся за старое, когда жизнь прижала, и не натворил дел». Наш полковник хороший командир и считает, что всегда должен отвечать за своих солдат. А Зандер знает свою выгоду. Помри хозяин, и ему туго придется. И он ему очень даже предан. На свой лад. Но кто скажет, чем преданность шелудивого пса хуже, чем преданность породистого?

— А Эмиль? — я вспомнила, с какой неприязнью садовник отзывался о бароне.

— Мальчишка, пустозвон. Завистливый, тщеславный. Ему обидно, что полковник теперь в Морунгене хозяин, а он тут лопатой махает. Хотя ему замок не достался бы ни в коем случае. Полковник его не только из-за родства получил. Коли все бастарды на замок бы претендовали, поместье пришлось бы на кусочки делить.

— Бастарды? Замок? О чем вы?

— Эмиль тоже внучатый племянник старому барону, — удивился Крут. — Ты не знала? Таких тут полно в округе. Братец старого барона изрядно покуролесил в свое время.

— Да, верно, — пробормотала я. — Они ведь даже похожи, как я не догадалась!

— Но Эмиль ядами заниматься не станет. Если его разозлить, он просто даст в морду. Это все, на что он способен. И в доме он редко бывает. Так что выбросите эти мысли из головы, барышня. Я вас сюда не за тем привез, чтобы вы наше хозяйство баламутили. Я, конечно, не столичный доктор и не часовщик, но знаю, что дело только в тех железяках, что у полковника в груди. И больше ни в чем. Думать ему раньше надо было, когда он со столичным дьяволом спутался. Платить по счетам рано или поздно придется.

Курт ушел, хлопнув дверью. Я, постояв и отдышавшись, пошла к госпоже Шварц, настраиваясь на новую битву.

Пищи для размышлений я получила предостаточно. Эмиль — дальний родственник полковнику! Конечно, это не повод стать отравителем, но Эмиль — из местных, и разделяет их неприязнь к новому наместнику.

Нет, меня не убедили заверения Курта в невиновности обитателей замка. Да и сам камердинер далеко не так прост. Впрочем, моя вера в теорию об отравлении несколько пошатнулась.

Как же не хватает совета знающего человека! Вот бы сейчас побеседовать с доктором Крамером. Но лучше — с мэтром Кланцем. Чтобы не нести в одиночестве ответственность за принятые решения…

Я поднялась в покои в башне, где обитала госпожа Шварц. Я рассчитывала, что в ее комнате прячется и кухарка, ее подруга, и мне придется отражать атаку двух рассерженных теток. Однако нашла Ворону в одиночестве. Она сидела в кресле, на коленях у нее устроился кот Фил, которого она неторопливо поглаживала.

Увидев меня, она аккуратно спустила Фила на пол, отряхнула налипшую шерсть с юбки и поднялась. Лицо у нее сделалось грозное, и в этот момент она очень была похожа на своего сына, когда тот лютовал.

— Что за новости я слышу, госпожа Вайс? — произнесла она своим резким голосом. — Взялись распоряжаться в замке? Увольняете моих слуг? Была тут до вас одна такая… экономка, госпожа Хильда. Решили идти по ее стопам? Но вы, сдается, действуете поумнее. Мужчины идиоты. Мой сын не исключение. Потакают любой шл… особе с хорошенькой мордашкой.

Мы стояли лицом к лицу, и сложно было не дрогнуть под волной неприязни, которая на меня обрушилась.

— Я считаю, что причина недомогания вашего сына — отравление, — я решила говорить напрямую. Все равно Курт растрепет. — Яд может подкладывать кто угодно. Теперь готовить ему буду я сама, а не ваша подруга. Мне жаль, что пришлось так поступить, но выхода нет.

Госпожа Шварц секунду смотрела на меня с недоумением, и вдруг рассмеялась — неприятным, каркающим смехом.

— Полагаю, вы и меня готовы обвинить, — сказала она, отсмеявшись. — Я поняла. Вы ничего не можете сделать, и решили свалить вину на кого-нибудь другого.

— Ничего подобного. Я и правда так думаю.

— Тогда это очень глупая идея. И поступок ваш глуп. Бедная Барбела! Думаете, мне нравилась ее стряпня? Ее недоваренные каши и пересоленные рагу? Ничего подобного. В монастыре и то лучше кормили. Барбела жила здесь всю жизнь. Она одинока и привыкла к замку. Ей нравится чувствовать себя важной и полезной. А своим жалованьем она помогала племяннику. Он глупый парнишка, хорошей работы найти не может. Теперь подумайте, госпожа Вайс, какие последствия будет иметь ваше самоуправство. Но вы думаете только о себе, верно? И о том, как показать свое рвение моему сыну. Прекрасно вижу, какими щенячьими глазами вы на него смотрите.

— Я лишь хочу сохранить ему жизнь, — тихо ответила я. — В его механизме нет никаких поломок. Что еще может быть причиной недомогания? Симптомы очень похожи на отравление.

— Как может яд отравить железо? И откуда вы решили, что знаете все об этом дьявольском механизме? Только сам дьявол может его исправить. Но захочет ли он? Пришло время Августу платить по счетам.

Дались им всем эти коммерческие метафоры! Платить по счетам! Август никому ничего не должен. Он уже немало заплатил.

— Вам совсем его не жаль? Он ваш сын.

— Поздновато он вспомнил о нашем родстве, — холодно отозвалась Ворона. — Я рассталась с глупым мальчишкой, который наворотил дел и сбежал. Вернулся чужак, которого я совсем не знаю. Он решил, что облагодетельствовал меня, сделав хозяйкой этого замка.

Госпожа Шварц презрительно скривила губы.

— Хоть бы поинтересовался, что мне действительно нужно.

Она внезапно отвернулась, подошла к окну и встала, сгорбившись. А потом сказала сдавленным голосом:

— Если решили кухарничать для Августа, покупайте продукты у проверенных фермеров. Сами. Чтобы никто к ним, кроме вас, не притрагивался. Днем, думаю, он вполне может закусывать в трактирах, как и раньше. Это безопасно. Вы же не думаете, что все до единого человека в округе сговорилось отправить моего сына на тот свет, верно?

— Я учту ваши соображения, — пробормотала я и тихо ушла, оставив госпожу Шварц стоять у окна, погруженную в раздумья.

Когда спускалась по лестнице из башни, ноги мои еле передвигались. Пришлось крепко уцепиться за перила, чтобы не упасть. Кружилась голова, немели пальцы, темнело в глазах. Но я надеялась, что отданные Августу силы пошли ему на пользу.

В этом я убедилась немедленно, когда, ступив на последнюю ступеньку, ничего не различая от затянувшего зрение тумана, уткнулась головой в мужскую грудь. От неожиданности отпрянула, ухватилась за перила и немного пришла в себя.

— Уже побывали у моей матери, — установил полковник. — Взялись за дело безотлагательно? Ну и наломали же вы дров, Майя. Всех перебудоражили.

Выходит, камердинер успел доложить о моем самоуправстве. Я кивнула, полковник поднял бровь, и я невольно отметила, что сердце у меня дрогнуло в ожидании выговора. В последнее время полковник редко показывал свои чувства явно, но я полагала, что научилась понимать его мысли по едва заметным гримасам. Не зря долгие часы проводила в библиотеке, наблюдая за ним украдкой, хотя лучше мне было бы заниматься другими делами.

Я гордо подняла подбородок. Мне не нравилось, что меня сейчас будут упрекать за то, что я предпочла действовать, когда это было необходимо.

— Ну что же вы делаете, Майя, — он вздохнул и взял меня за кисть и легонько погладил. Загрубевшие бугорки на его ладони царапнули мою кожу. Я встрепенулась: по руке словно пробежала волна жара, до самого сердца, и я почувствовала, словно долгое время мерзла, сама того не осознавая, а теперь согрелась.

— Думаете, мне не приходило в голову, что кто-то дает мне яд? — сказал он серьезно. — Приходило. Но я отмел это предположение. Это маловероятно. Помните, я говорил, что мой механизм дает мне редкую живучесть? Обычные болячки обходят меня стороной. Бывало, солдаты травились плохими продуктами, страдали от цинги и малярии. Со мной такого никогда не бывало.

— Вас раньше угощали специальным ядом? Думаю, нет. Он может действовать именно на ваш механизм.

— Не представляю, что за яд щадит тело, но убивает железо. Хорошо, допустим. Тогда меня могли бы убить сразу. Дать большую дозу. И уйти от наказания.

— Просто этот момент наступил сейчас, — упорствовала я. — Сначала дозы были небольшими, они вызвали ваше недомогание, дали окружающим привыкнуть к мысли, что с вами все плохо. А потом — последний удар.

Он с сомнением покачал головой. Мы стояли в тесной комнатке у подножия лестницы, в прямоугольнике света, что падал из похожего на бойницу оконца. А кругом было темно, прохладно, пахло сыростью и стариной.

Каменную тишину нарушали едва слышные звуки: заблудившееся эхо, легкие скрипы, постукивание. Это был голос замка. Раньше я не обращала на него внимания, но теперь научилась слышать отчетливо.

Возможно, замок хотел что-то сказать мне. О чем-то попросить. Или прогнать меня, чтобы он и дальше мог спать летаргическим сном, вытягивая жизни из своих обитателей.

Наши голоса в каменном колодце звучали гулко и уносились далеко вверх, поэтому и я, и Август невольно стали говорить шепотом.

— Хочу устранить опасность, — сказала я, опустив глаза, чтобы он не увидел в них сомнения. — Я позабочусь о вас. Буду сама вам готовить, пока не найду новую кухарку. Я не повар, но еда у меня выходит сносной. Отец не жаловался. Вам тоже понравится.

Я не видела лица полковника, но поняла, что он улыбается, когда он признался:

— Кроме Кланца и Курта обо мне никто и никогда не заботился. И ваша забота совсем другая. Я ценю это, Майя. Спасибо.

И тут он наклонился, и опять, как тогда, ночью, в моей спальне, поцеловал меня в макушку.

Пока я стояла, онемев, и пытаясь справиться с бурей чувств, он отстранился, вздохнул и сказал:

— Что ж, пусть будет по-вашему. Если вам так спокойнее. Пойду поговорю с матерью. И кухаркой, черт бы ее подрал. И приму еще некоторые меры.

— Какие?

— Буду присматриваться к людям. Задавать прямые и грубые вопросы. Надавливать, угрожать и заставлять говорить. Иными словами, буду делать то, что у меня хорошо получается.

Он начал подниматься по лестнице, а я, приложив ладонь к пылающей щеке, отправилась на кухню, через пустые коридоры, темные проходы, под настороженными взглядами каменных изваяний и призраков, которые, как я чувствовала, готовили новую каверзу.