Глава 5 Шестеренки в груди

В мастерской я немного успокоилась. Все здесь было привычным. Солнце лилось в высокие окна, отсвечивая на медных и латунных поверхностях, тикали часы — тихо, нестрашно. Деревянный пол легонько поскрипывал под ногами.

Полковник обвел мастерскую неприязненным взглядом, потер висок костяшками пальцев и поморщился, как будто тиканье часов немало его раздражало.

Отец поставил на середину комнаты высокий стул, пододвинул к нему небольшой столик и, торопясь и роняя вещи, разложил инструменты, которыми за свою долгую практику оживил и восстановил немало тонких механизмов. Я видела, что он опасается нового наместника и стремится ему угодить, и не обращает внимания на то, что его дочь встала в углу, кусая губы, и никак не хочет подойти.

Полковник расстегнул сюртук, снял и бросил на верстак. Туда же отправились жилет и шейный платок. Расстегнул ворот рубашки, взялся за подол и стянул ее через голову одним движением.

Щеки опалил жар. Полковник выпрямился и стоял в лучах солнца, обнаженный по пояс. Следовало немедленно отвернуться, но я бесстыдно глазела. Без рубашки он казался еще более массивным. Как есть голем! Мощную грудь и предплечья покрывали черные волоски, бугрились мышцы, а руки с выпуклыми жилами у него были как бревна.

А на левой стороне груди блестела медная пластина — заплатка на смуглой коже, с бледной каймой шрамовой ткани вокруг.

Я опомнилась и отвела глаза.

— Ну же, подойдите! — нетерпеливо сказал полковник.

— Прошу, ваша милость, наденьте рубашку, — пробормотала я, чувствуя, как горят щеки и слезы готовы брызнуть от смущения и страха.

— Да, это несколько… излишне, — неловко сказал отец. — Моя дочь — незамужняя девушка, и, думаю, ей не следует… Мне кажется, господин Морунген, вам достаточно распахнуть ворот.

— Простите, — сказал полковник. — Подумал, что раз вы работали в госпитале и хотели стать лекарем, то привыкли осматривать пациентов.

— Я работала только с детьми. — Я подняла глаза. Полковник уже натягивал рубашку; мелькнула широкая спина, на которой перекатывались от усилий мышцы. От увиденного стало жарко в груди и в голове.

— Ну, теперь-то готовы? Когда вашей стыдливости больше ничего не угрожает? — мрачно поинтересовался полковник.

Я обреченно подошла к рукомойнику в углу, вымыла и высушила руки, стараясь делать все медленно и тянуть время, чтобы собраться с мыслями. Потом подошла к полковнику, взялась за край ворота рубашки и осторожно отвела в сторону.

Металлическую пластину украшала гравировка — тонкая вязь, похожая на цветочный орнамент. Я коснулась ее кончиками пальцев и вновь почувствовала механический перестук.

— Там есть углубление у края. Надавите, и дверца откроется, — произнес полковник. Его дыхание шевелило мои волосы на макушке.

Было очень неуютно и тревожно стоять вплотную к нему и касаться его груди — особенно после того, как он несколько минут назад заставил меня прижиматься к нему всем телом. Я слышала запах разгоряченной мужской кожи — довольно приятный, — горький аромат гвоздики, смешанный с мускусом и медью. Руки задрожали так сильно, что я не сразу нащупала нужное место.

Дверца с легким звоном отворилась. Тиканье наполнило комнату, и перед моими изумленными глазами предстало содержимое грудной клетки полковника. С первого взгляда стало ясно, что устройства такой сложности мне видеть не доводилось.

Тут было все то, что скрывается внутри любых часов или автоматонов: медные кольца с зубчатыми колесиками, пружины, штифты, балансиры. Диски, вилки, анкеры и каретки. Все двигалось, шевелилось, рассыпало голубоватые искры! И было расположено в таком странном порядке, что проследить взаимодействие, сцепление и ход деталей не представлялось возможным!

— Возьми, — благоговейно сказал отец и пододвинул рабочий столик, на котором лежали в ящичке пинцеты, лупы, тончайшие отвертки, щеточки, миниатюрные меха для обдувки пыли, и стоял бутылек с янтарным часовым маслом. Я обернулась, посмотрела в бегающие от волнения глаза отца и призналась упавшим голосом:

— Я ничего не понимаю. Ничего!

— Проверь положение колес на оси и сцепление. Осмотри зубья, пружины. А еще попробуй почистить от пыли и смазать, — пробормотал отец. Он заглядывал мне через плечо. На его лице читалось, что он тоже обескуражен и подсказывает привычные действия наугад.

Полковник стоял смирно. Его грудь мерно поднималась и опускалась.

— Хорошо, — ответила я обреченно. — Пожалуйста, отойди. Ты загораживаешь свет.

Отец послушно отошел.

— Да, я могу немного почистить ваше… сердце, — сообщила я в грудь полковнику. — Но для этого нужно остановить механизм. А это, как понимаю, невозможно.

— Возможно. Кланц говорил, что там два механизма, один дублирует другой. Есть какой-то обводной привод, или что-то в этом роде. Ваш дар может вам помочь?

— Пока он отказывается сотрудничать, — с нервным смешком сказала я.

Дар! Наконец-то в него поверили. Но при каких обстоятельствах! Поверили и сразу заставляют использовать, когда малейшая ошибка может стоить жизни человеку.

Этот дар был моей тайной с самого детства; я гордилась им, ведь он отличал меня от остальных, и любила воображать себя волшебницей, а то и сказочным подменышем эльфов.

Подобное умение видеть скрытое не было чем-то из ряда вон выдающимся. Гадалки и знахари используют его, и давным-давно никто не сжигает людей на кострах за то, что им открываются тайны природы.

Но любой дар надо развивать и тренировать. Те месяцы, что я провела в столице, мало чему меня научили. Доктор Крамер просто не успел мне помочь, да и вряд ли знал, как это сделать. Мы двигались вслепую, наугад. Иногда удавалось видеть пациента так, как будто кожа его была стеклянной, а сосуды и органы были наполнены светящейся жидкостью. Человеческое тело в такие моменты напоминало лист растения, когда смотришь сквозь него на солнце. Но были ли это фокусы богатой фантазии, самовнушение, или каприз природы — точно установить не удалось. Порой я ошибалась, порой угадывала верно. Порой дар не просыпался неделями. А полковник ждет от меня чуда.

Поколебавшись, я взяла самый тонкий пинцет. Подняла руку и тут же опустила. Пальцы дрожали очень сильно и не слушались.

— Не волнуйтесь, — сказал полковник. — Вы меня не убьете. Этот механизм устойчив к случайным повреждениям. В крайнем случае успею добраться к Кланцу в столицу, авось, не откажется быстро исправить вашу ошибку. Но вы ее не допустите.

В ответ я покачала головой. Руки ходили ходуном, спина стала липкой от пота.

— Положите пинцет, — приказал полковник.

Я послушалась.

— Попробуем успокоить ваши пальчики.

Он взял мои руки в свои и крепко помассировал ладони. Очень жестко, я поморщилась от боли.

— А теперь дышите. Вдыхайте, пока я считаю до четырех. Выдыхайте, пока я считаю до семи. Ну! Закройте глаза.

Он отрывисто считал, а я послушно сопела, борясь с желанием вырваться и убежать. Его сильные руки грубо разминали мои ладони, перебирали, сгибали и разгибали пальцы.

— А теперь потрясите кистями, откройте глаза и скажите, как лихой солдат: «Так точно, господин полковник, приступаю к выполнению!»

Я невольно улыбнулась и открыла глаза, и тут произошло то, на что я так надеялась, и что единственное могло спасти меня в этой ситуации.

Мой дар проснулся.

Мастерская, и солнечные лучи, и стоявший передо мной мужчина словно подернулись дымкой, зато с удивительной ясностью предстали все секреты устройства, который дьявольски искусный мастер спрятал в груди живого человека.

Часовой механизм приводил в действие поршни удивительной конструкции — они заменяли камеры сердца, перегоняя кровь. Крепились они к живым сосудам крошечными муфтами из неведомого материала. Хлопали и щелкали клапаны, надувались и опадали мешочки из плотного каучука. Дальше, в глубине, прятался небольшой кристалл, размером с горошину. Время от времени по граням прыгали электрические искры. Его назначение осталось для меня непонятным. Открылся и рисунок аорты, вен, и мелких сосудов; я увидела бледные очертания мышц и костей.

Я больше не испытывала ни брезгливости, ни смущения, ни страха.

— Это поразительно, — сказала я тихо. — Теперь я вижу. Я пока не разобралась, как тут все работает, но вот там… — я осторожно коснулась пинцетом крошечного зубчатого колесика, которое горело теперь тревожным алым светом, — определенно не все в порядке. Его нужно заменить. А пока попробую немного… поправить его. Почистить и смазать. Да, догадываюсь, как можно пустить ход иначе… переключить. Попробую!

Я сунула нос к окошечку и полезла внутрь пинцетом, да так рьяно, что полковник вздрогнул.

— Вам не больно? — встревожилась я.

— Нет. Работайте.

И я начала работать. Делала все, что подсказывало чутье. Сначала осторожно, с опаской, потом осмелела. Когда последняя капля масла упала на колесную систему, алый цвет ее немного потускнел, а ритмичное «динь-ток-клац, динь-ток-клац» как будто зазвучало бодрее.

Я бросила пинцет и масленку на столик, выпрямилась и вытерла мокрый лоб. Оказалось, я почти не дышала эти несколько минут.

— Теперь заведите механизм. Утром не успел это сделать, — приказал полковник и снял с шеи шнурок, на котором висел тонкий и длинный ключ.

Скважина, куда следовало вставлять ключ, нашлась легко. Я несколько раз прокрутила плоскую головку, пока пружины не обрели нужную упругость.

— Готово. Я сделала, что вы просили, ваша милость. Теперь ваше сердце будет биться ровно по крайней мере сутки. Но я не могу обещать его бесперебойную работу. Все-таки это слишком сложно для меня. Да и невозможно хорошо почистить и наладить механизм, не разбирая его, а вот так… во время работы. Я не знаю, в чем главная проблема. И совершенно не понимаю, как ваше механическое сердце регулирует работу организма и наоборот. Кажется, помимо заводного механизма, у вас… в груди… установлена и электрическая банка? Или ее аналог в виде кристалла? Я видела искры. Но в устройстве таких приборов я и вовсе не разбираюсь. Вам следует обратиться к знающему человеку.

Полковник начал застегивать рубашку.

— У мэтра Кланца и его жены есть дар. Более сильный, чем ваш. Он объяснял, что видит фантомный двойник человеческого организма. Именно он наделяет плоть жизнью и регулирует ее работу. Кланц сумел изменить этот фантомный двойник — аура, так, кажется, он ее называл, — и встроить фантомный двойник механизма. Между ним и моим телом существует некая симпатическая связь. Но я не силен в философии. Не могу объяснить точнее.

— Это магия, — благоговейно произнес отец.

— Кланц уверял, что это наука. Особой разницы между ними не вижу. Мне лишь важно, чтобы куски мяса и железа в моем теле работали как одно целое. В семнадцать лет я сглупил и согласился на эту операцию. Почти два десятка лет все шло отлично. Я был куда выносливее других людей. Мог не спать неделю, пробежать десяток миль без одышки. Но теперь все изменилось. Пока новый мастер не закончит обучение и не приедет из столицы, мне нужен кто-то, кто будет присматривать за моим сердцем. Ваша дочь подойдет, господин Вайс. Я положу ей хорошее жалованье.

— Что ж… ладно! — сказал отец. — Это большая честь для нас. Нужно спросить ее жениха, но, думаю, Лео не станет возражать. Вы будете приезжать к нам каждый день?

— Так не пойдет, — полковник быстро завязал шейный платок, надел жилет и сюртук. — Под моим надсмотром весь округ. А это четыре города, дюжина деревень и с полусотни ферм. Прежний наместник черт-знает-что тут творил. Князь на меня рассчитывает, поэтому приходится работать на износ. Но на ночь я стараюсь возвращаться в замок Морунген. Моя мать не любит оставаться в нем одна. Со следующей недели, когда закончу ревизию округа, буду находиться в замке постоянно. Он далеко — пять лиг от вашего городка, пара часов верхом, если добираться по дороге, а не напрямую, через лес и рудник. Не могу тратить столько времени. Госпоже Вайс придется жить в замке. Так будет удобно. Она сможет каждое утро осматривать мое сердце и делать все необходимое. Когда потребуется, будет сопровождать меня в поездках.

— Уехать? — поразилась я.

— Жить в замке Морунген? — эхом повторил отец. — Но это невозможно! Ее жених будет против! Скоро свадьба!

Мне надоело слушать про жениха и про то, что он имеет право управлять моей жизнью, поэтому я тихо призналась:

— Не будет свадьбы. Я не приняла предложение Лео.

— Не приняла? — нахмурился отец. — Неважно. Примешь сегодня вечером или завтра утром.

— Нет!

Слово вырвалось само собой. Отец замахал руками; его лицо исказило негодование. Полковник молча наблюдал за перепалкой, а потом спросил:

— Итак, вы отказываетесь помочь мне?

Отец смущенно пожевал губами.

— Нет, ваша милость, не отказываемся, но… давайте найдем другой выход. Жених Майи…

— Я спросил госпожу Вайс, а не вас и не ее жениха. Вы согласны, госпожа Вайс? Вам придется переехать в мой замок. Как минимум на год.

— На год! — ахнул отец. — Нет, это решительно невозможно! Что скажут люди… как она будет жить там… с вами? У вас нет супруги. Жених Майи не захочет иметь с ней после этого дело!

— Во-первых, уверяю вас, у меня нет никаких нечистых помыслов в отношении госпожи Вайс. И быть не может. Она почти что в дочери мне годится. Во-вторых, там живет моя мать, поэтому приличия нарушены не будут. В-третьих, госпожа Вайс утверждает, что жениха у нее нет. Есть или нет, госпожа Вайс?

Я покосилась на сердитое лицо отца и неопределенно пожала плечами.

— Если есть, свадьбу придется отложить. Будете хорошо исполнять свои обязанности, выделю вам приданое.

Я чувствовала себя на краю пропасти, и каждый присутствующий в этой комнате нетерпеливо подталкивал меня в спину. Как вышло, что я стала такой важной фигурой в чужих планах? Отчего мои собственные желания никем не учитываются?

Передо мной открывались два пути. Первый — стать женой состоятельного человека с будущим. Второй — отправиться жить в чужой дом для выполнения странной и не особо приятной работы. Без сомнения, первый путь показался бы всякой разумной девице пределом мечтаний.

Мысли о целой жизни, проведенной рядом с Лео, внушали отвращение. Но я хотя бы знала его с детства, и знала, что можно от него ожидать.

Мысли же о годе, проведенной рядом с этим… железным медведем, пугали не на шутку. Фон Морунген грубый, жесткий и жестокий, и смотрит на людей как на солдат или на ресурсы для достижения собственных целей — это стало понятно с того самого мгновения, как я услышала его голос в лесу. А общение с ним только укрепило в этой мысли.

Целый год в его компании, не имея ни родных, ни друзей рядом! Он не говорит, а рычит; не просит, а отдает приказы! Наверное, даже смеяться мне запретит. Сам-то вон какой… неулыбчивый.

Я невольно потерла шею, которая все еще ощущала тяжесть его железной хватки. От полковника не укрылся мой жест: он прищурил глаза и плотно сжал губы. Возможно, грубые выходки — привычное для него дело. Не хотелось бы убедиться в этом на личном опыте.

Жить в его замке! Я бывала в Морунгене однажды, на празднике, который устраивал для горожан и арендаторов прежний его владелец, старый барон, ныне покойный. Неуютное место! Запомнились обветшалые стены, сумрак, сквозняки, холод и запах сырости. И было там что-то еще, что напугало меня в детстве… вспомнить не получалось, но и других воспоминаний хватало с излишком.

Воображение вмиг услужливо нарисовало все, что меня ожидало.

Серость. Тоска и уныние, и давящая тревога от того, что я не сумею угодить Железному Полковнику или невольно причиню ему вред… Непреходящее ожидание большой беды.

Впрочем, все лучше чем Лео. Но отец! Из угла он подавал мне отчаянные знаки, которые я не могла игнорировать. Было ясно, что отъезда моего он не хочет и боится, как бы я не ответила согласием.

— Что будет, если я откажусь? — угрюмо спросила я.

— Поеду в столицу и найду кого-то другого, — равнодушно ответил полковник. — Это будет неудобно. Неделя, а то и две потерянного времени. Значит, отказываетесь?

Отец за его спиной корчил рожи и делал страшные глаза. Он отчаянно тряс головой, вздымал руки к небу и прикладывал руки к груди, как умирающий. Его пантомима была более чем ясной.

— Отказываюсь, — меня затопило облегчение пополам с возмущением. Потерянная неделя, надо же! А мой потерянный год, потерянная жизнь никого не интересуют.

Отец мигом успокоился и одобрительно улыбнулся.

— Ладно, — полковник, не глядя на меня, поднял со стола перчатки, стек и папку с бумагами. Движения его были спокойными и размеренными, но мне почудилась в них угроза, и я опять струхнула.

— Уже уходите? — поинтересовался отец, не скрывая радости. — Может, останетесь на обед? Наша кухарка приготовила запеченного осетра.

— На обед не останусь, но ненадолго задержусь. Не хотелось бы, чтобы этот визит стал пустой тратой времени. Раз уж я здесь, полистаем ваши доходные книги, господин Вайс. Податной инспектор передал мне некоторые документы. Они содержат возмутительную информацию. Я должен ее проверить и принять меры. Надеюсь, вы сможете ответить на мои вопросы и дать нужные разъяснения. Княжеская казна несет большие потери по вине прежнего податного инспектора, а махинации жителей вашего города достигли таких размахов, что руки опускаются. Хотелось бы надеяться, что вы не доставите мне огорчений. Тюрьма в вашем возрасте противопоказана.

При этих словах из отца будто всю кровь выпустили. Он побледнел до синевы, глаза выкатились из орбит, а руки его стали суетливо хвататься за спинку кресла.

— Да-да, — пролепетал он. — Разумеется, у меня все в порядке. Нет, конечно, мы все люди, и можем ошибаться… я мог где-то что-то упустить, забыть записать… опять же акцизные сборы меняются так, что не уследить…

— Где ваш кабинет? — перебил его полковник. — Ведите. Не будем терять времени.

Он пошел к выходу, ни разу не взглянув на меня, а я стояла, глубоко несчастная, и смотрела в его широкую спину. Вот к чему привел мой отказ! Новый наместник не спустит отцу ни малейшего упущения, малейшей неточности в бумагах. Взыщет по всей строгости. Можно считать, что я своими руками отправила отца в тюрьму.

В дверях фон Морунген задержался; отец чуть не налетел на него, и суетливо отскочил, чтобы не ткнуться носом между баронских лопаток.

— Чуть не забыл, — сказал Железный Полковник. — Велите вашей дочери держаться подальше от старого рудника в Буром Лесу. Это небезопасно и строго запрещено. Если увижу госпожу Вайс там еще раз, придется ее наказать. А этому браконьерскому отродью, ее подружке, рано или поздно я все же пропишу дюжину прутьев.

Я закрыла лицо руками. Тяжелая поступь полковника и мелкие шажки отца удалились по коридору. Хлопнула дверь кабинета, а часы в мастерской словно ожили, отмерли от испуга, и начали стучать наперебой. Но мое сердце стучало громче.