Глава 1

Дикое ржание, истеричные крики, слезы — я попыталась поднять голову, в ответ ее прострелило дикой болью. Да что это такое? Солнце бьет в глаза, пахнет конским потом, кровью, табаком и цветами. Странное сочетание! Я не курю, и никто в моем кабинете не смеет курить! Нет, ну как же болит голова!

— Синьорина! Синьорина! — надо мной причитала черноволосая и черноглазая полная женщина в белом чепчике и темном платье.

— Что случилось? — голова гудела, грудь словно заковали в бетон, в глазах все плыло.

— Лошадь! Вас ударила лошадь, синьорина, — плакала женщина. — Сейчас батюшка ваш за лекарем побежал и за помощью. Не вставайте, отнесут вас!

Меня действительно отнесли на шинели отца к ближайшему лекарю. Тот констатировал многочисленные ушибы, удар головой о мостовую, потерю памяти и самое страшное — разрыв связок в правой ноге!

Судя по лицам отца и служанки, это испугало их больше, чем потеря памяти. Я же лежала, прикрыв глаза, слушала сухопарого старика в обычном темном сюртуке — без халата и перчаток, осматривающего меня за обычной ситцевой ширмой, и думала. Думала о том, как я, Христина Валерьевна Морева, очутилась здесь?

Еще сегодня утром я была на работе! Маленький уютный офис в старом городе. Здание с широкими лестницами, чугунными перилами и узкими окнами, выходящими на канал Грибоедова. Чашка кофе, которую мне приготовила новенькая помощница, назначенная генеральным.

Ходили смутные слухи, что девочка не просто его протеже, а то ли внебрачная дочь, то ли любовница, но мне было наплевать. Я не видела в ней потенциала и уже сказала Алексею Владимировичу, что девочка способна только кофе варить и бумаги носить. Доверять ей серьезные решения нельзя.

Закружилась голова, и я вдруг очутилась на знакомом тротуаре заснеженного города, едва не угодив под копыта несущейся тройки…

“Масленичные гуляния” — всплыло в голове. Лихачи празднуют последние дни перед Великим постом, носятся по городу, сшибая прохожих, как кегли, платят потом компенсации или уезжают в ссылки, но каждый год печальные истории повторяются.

Я вздрогнула и поняла, что Кристиана Морли, в теле которой я оказалась, ушла не окончательно. Ее душа, выбитая из тела ударом о брусчатку, наверное, уже улетела прочь, а вот память — осталась. Только неровная, похожая на колодец: опустишь ведро — зачерпнешь немного. Не опустишь — в голове пусто.

Доктор успокоительным тоном объяснял, что барышня жива и даже почти здорова, но вот нога… Тут он бессилен. Тугая повязка, лед и молитвы. Чудо, что конечность вообще цела и ее не придется отрезать. Кажется, Кристиан Морли побледнел, и доктор милосердно налил ему стопочку коньяка, а нянюшка запричитала на итальянском, враз позабыв русский.

До меня все доносилось словно издалека. Смешались в голове собственные воспоминания и страхи Кристианы, заныл ушибленный затылок, и я, чтобы как-то смягчить внезапный удар по всем чувствам, просто вытянулась, прикрыла глаза и замерла.

Доктор сразу насторожился — вернулся за ширму, послушал частящий пульс, заглянул в зрачки, поморщился:

— Господин Морли, — позвал он отца, — возможно, я ошибся, и ваша дочь ударилась головой сильнее, чем я думал. Пожалуйста, вызовите своих слуг, пусть мадемуазель Морли везут домой, положив голову на подушку. Не давайте ей полностью лежать — лучше проводить время полусидя. Микстуру от боли я выпишу, как и общеукрепляющую диету. Завтра загляну к вам с визитом, осмотрю больную.

Кристиан Морли рассыпался в благодарностях, и вскоре меня под руки вывели из кабинета, усадили в пролетку, подложили подушку, завернули в потертую медвежью полость и медленно повезли куда-то на Фонтанку — поближе к Михайловскому, а ныне Инженерному замку, в котором отец и служил преподавателем черчения — в Николаевском Инженерном училище.

Домом семьи Морли оказалась довольно скромная преподавательская квартирка, расположенная буквально напротив Михайловского замка.

Пока коляска катилась по брусчатке, я копалась в воспоминаниях Кристианы. Три комнаты и кухня.

Родительская спальня — узкая комната на два окна, с двумя кроватями, сундуком, заменяющим шкаф, ширмой для умывания и переодевания, туалетным столиком матушки, мундирной вешалкой отца, небольшим столиком под окном, за которым родители иногда завтракали или пили чай, когда хотели побыть вдвоем.

Комната Кристианы мало чем отличалась — только кровать была одна, и у девушки возле окна стоял небольшой письменный столик. На сундуке с одеждой спала няня.

Гостиная, украшенная вышивками госпожи Морли и цветами в горшках, ничем особенным не отличалась — диван, обеденный стол, несколько стульев, кресло, буфет с посудой. У окна рядом с массивным уютным “вольтеровским” креслом расположился рукодельный столик-“боб”. Второй такой же маленький стол господин Морли использовал для проверки ученических работ.

На кухне за занавеской прятался топчан кухарки, там же на хлебном ящике спала единственная дворовая девка, данная в приданое Софье Павловне Морли. Девке было уже почти сорок лет, и она считалась старухой, но все равно звалась “девкой”, поскольку замужем никогда не была.

Кроме того, в квартиру ежедневно по три раза являлся дворник — он приносил из подвала дрова и уведомлял кухарку о том, что во двор приехал водовоз. Иногда этот мрачный чернобородый мужик выносил золу, помои или что-то громоздкое за отдельную плату.

Таким образом в трех небольших комнатах и кухне проживало шесть человек.

Умывались все дома — для этого в спальнях стояли кувшины и тазы, а вот мыться ходили в общественные бани — устроенные по соседству в Банном переулке.

В четверг вечером Софья Павловна сама выдавала кухарке, сенной девке и няне по гривеннику — по копейке на баню, еще семишник на чай с сахаром в той самой бане, и две копейки на “помывку белья” при той же самой бане.

Сами домочадцы семейства Морли в баню ходили в субботу и, конечно, не в “подлое”, а в более дорогое частное заведение.

Мылись, отдавали белье прачке и чистые, довольные собой ехали после домой, дремали часика полтора, а после, принарядившись, шли на вечерню, а в день воскресный — на службу в ближайший храм Симеона и Анны, а после шли гулять в расположенный неподалеку Летний сад или по Невскому.

Вот как раз во время такой прогулки Кристиана и пострадала.

— Кристя, — позвала Софья Павловна, склоняясь к дочери, — сумеешь ли до жилья дойти? Или дворника звать, на руках нести?

— Дойду, маменька, — пролепетала я и, опираясь на руку отца, вышла из повозки.