Глава 17

Едва переступив порог и ужасно неохотно выпустив из своих едва не скрючивающихся от жадности рук Снежку, я незаметно наложил полог беззвучности на свои покои и активировал магический запор дверей. Конечно, ни деспота, ни Дану, пожелай они войти, мои ухищрения не остановят. Но вот Эдну – очень даже. А то я по лицу Илвы не понял, что она первым делом помчится докладывать нашей Мне‑до‑всего‑есть‑дело даме. И как следствие – Эдна сразу появится на моем пороге и попытается отобрать внимание моей ка‑хог, а то и вовсе ее всю. Не‑е‑ет, со мной этот номер не пройдет. Пусть приходят, долбят в дверь, потом бегут к Грегордиану, уговаривают вскрыть запор своей волей владетеля, ждут пока он дела закончит (а я уверен, что архонт найдет их немало – и все не терпящие отлагательств, ведь сам мужик и понимает), а потом уж врываются и попробуют «спасти» Снежку от такого‑сякого меня. – Предполагаю, что твой друг сейчас прекрасно проводит время так, как предпочитает это делать обычно. По крайней мере, он волен делать это, – ответил, облизав пока только лишь голодным взглядом мою жемчужность, предлагая ей жестом последовать в купальню. Ее испачканная, местами порванная и изначально мешковатая с чужого плеча, одежда не была в состоянии мне помешать уже видеть мою ка‑хог обнаженной, как будто была совершенно прозрачной. – Он свободен? – обрадовалась Снежка, вызвав на удивление меньше раздражения этим, чем вроде бы должна, и обвела взглядом купальню. – Надо же… у тебя прямо вип‑апартаменты, как погляжу. Кругом антиквариат, да еще и личный бассейн. Покои деспота, включая и купальню, были в темных цветах. Для своей же я выбрал многогранный, насыщенный терракотовый и уже предвкушал вид восхитительного жемчужно‑белого совершенства в объятиях идеально прозрачной воды, заполняющей чашу цвета теплой живой глины. А потом и в моих – и уже станет плевать на все вокруг. – А я с самого начала тебе говорил, что не нищий оборванец, и со мной ты будешь окружена роскошью и максимальным уютом. – Как и все до меня? А вот такой поворотец нам в разговорах не нужен, ведь способен превратить даже весьма покладистую женщину в дикую фурию за минуту, не говоря уже о моей ка‑хог. Ее покладистой и так‑то не назовешь, да еще и фразы какие‑то неуместные о невозможности впредь для меня получить доступ к ее телу звучали. – Никому, бывавшему тут до тебя я не был рад настолько, – ответил, ничуть не покривив душой, и, поддавшись порыву неестественной честности, продолжил: – Знаешь, мы можем и правда потратить сейчас уйму времени на разговоры, споры и даже скандал вместо ласк, которых хотим оба действительно. Но в любой момент может явиться кто‑то, у кого есть власть снова разлучить нас, и вот тогда выбора говорить или же делать то, чего страстно желаем, уже не будет. Снежка постояла, пристально глядя мне в лицо с минуту, и только по все более заметному трепетанию ее тонких ноздрей я мог догадаться о направлении ее мыслей. Очень правильном. А еще я любовался. Растрепанными волосами цвета едва‑едва позолоченного солнцем снега. Глазами – бездонными озерами нереально сиреневого тумана. Кожей цвета драгоценного перламутра, настолько нежной, что и взглядом ее касаться было, казалось бы, боязно. Росчерки царапин на ней – последствия путешествия – чудились натуральным кощунством, за которое кого‑то хотелось покарать, но при этом изнутри и жрало дикое искушение раскрасить это совершенство собственными следами рук и губ. – Ты ведь нагло мною манипулируешь, – произнесли губы, чьи манкие очертания вряд ли повторил бы и самый гениальный скульптор или художник, и Снежка сдернула рубашку с чужого плеча через голову, а я тут же отзеркалил ее действие. – А еще ты похотливая скотина, нарцисс и эгоистичный козлище. – Имеет ли все это значение, если ты все равно желаешь меня такого? – повел плечами, бессовестно наслаждаясь‑купаясь в ее разжигающем меня внимании. – Прямо сейчас – нет. Так же, как во сне, – ка‑хог дернула ремень на штанах, в которые я сам ее и обрядил, и качнула бедрами, ускоряя их путь к ее ступням. – Понимаешь? – Безусловно, – ответил вмиг просевшим голосом и солгал. Способности что‑либо понимать или воспринимать во мне стало катастрофически мало, и этот процесс быстро прогрессировал. – Но тебе ведь плевать, так? Именно это и имеет значение для тебя? – Снежка подняла руки, коснулась тонкими, чуть ли не полупрозрачными пальцами своих губ и скользнула ими вниз. По изящной шее, ключицам, а потом обхватила ладонями свои груди, сжав их, и меня покачнуло, в горле завибрировало от животного рыка, а вдоль позвоночника вниз хлынула река лютого пламени. – То, что ты всегда получаешь желаемое здесь и сейчас? Жидкий огонь в мгновенье залил мои чресла, сделав твердым до мучительной боли, и пыхнул взрывом обратно к мозгу, затопляя похотью выше макушки, но что‑то в тоне и словах моей жемчужины заставило остаться на месте, а не содрав штаны кинуться на нее. – Мое желаемое совпадает с твоим желаемым, вот, что имеет значение сейчас. – Слова‑слова, Алево, ими ты кого хочешь заморочишь и вывернешь всегда в свою пользу, – усмехнулась она и, не попробовав воду, присела и соскользнула в купальню. Тихо охнув, нырнула с головой, а вынырнув, тряхнула волосами, обернулась и раскинула руки, открываясь вся моему пожирающему взгляду, посмотрела снизу вверх с приглашением или даже вызовом. Жар вожделения, воцарившийся в моем сознании, побагровел, подергиваясь отзвуком какой‑то тревоги, но ничуть не притух. Снежка права: какая разница как ты получаешь то, чего алчешь, и что потом, если вот оно, зверски желаемое, сейчас перед тобой. Содрав с себя остатки тряпок, я нырнул к ней, огладив сначала ступни под водой и медленно поднялся вверх, вылепливая ладонями ее изгибы, от которых дурел. Захватил теперь сам щедрую упругую плоть груди, сжимая и дразня большими пальцами быстро расцветающие розовым соски. Слизал‑собрал губами дорожки воды на шее, чуть боднув и заставив мою ка‑хог откинуть голову. Снежка протяжно вздохнула, опуская свои ресницы – белые стрелы в искрах мельчайших капель, и покорилась, открывая и давая мне добро на все. И я этим позволением намерен был по полной воспользоваться… или насладиться. Я не целовал – вкушал вкус и аромат роскошной кожи моей ка‑хог. Или скорее уж жадно жрал, варварски поглощал, вбирал в себя все мною же порожденные ею стоны, торжествуя от этого, но и зверея еще больше. Стискивал, оглаживал, растирал Снежку по себе, толкаясь между ее ног, распаляя и распаляясь, позволяя обоим только краткие передышки на вдох. Я уже был почти в ней, владел, сотворял бесстыжими ласками всхлипы, стоны, дрожь, но ощущал только все более лютый голод. Настоящий плотский голод. Чистый, животный, такой, какого не чувствовал уже… бездну времени. Никакой игры, изысканного разжигания для партнерши и, самое главное, для себя самого. Никакого контроля над происходящим, управления степенью и накалом ощущений, вечного отстраненного моего торжества властью на чувственностью партнерши. Никаких попыток достичь еще большей остроты или направить общую страсть другим, более будоражащим руслом. Просто поцелуи, просто ласки, сплетающиеся и трущиеся друг об друга наши тела, просто наслаждение, переливаемое без преград и фильтров из губ в губы и, чудится, из сознания в сознание. Когда и с кем у меня последний раз было так просто и настолько восхитительно жарко при этом? Когда, получив женщину в свои объятия, я ощущал, что держу в руках все, чего желаю? Все. Настолько все, что меня вновь, как уже было однажды, но куда как сильнее, пробрало до самых глубин нутра острым импульсом паники. – Ох! – выдохнула Снежка, откинула голову и посмотрела мне в лицо пьяно. – Чуть потише, громила, кости мне переломаешь! И потянулась за новым поцелуем, схватившись за мои предплечья и заставляя ослабить захват, в котором я ее действительно стиснул. Но я отказал этим ее, уже истерзанным мною и пылающим, губам, подхватил вокруг талии и рывком усадил на край купальни, сразу же вклиниваясь плечами между ее ног и вынуждая открыть мне еще не исцелованные. А заодно и скрыл то, что сотворил с моей полной готовностью внезапный и неизведанный мною прилив эмоций. Не давая ни секунды на реакцию, втерся ртом в средоточие жаркой чувственности, вторгся пальцами туда, куда вот‑вот ворвусь‑вольюсь уже возвращающим позорно утерянную твердость членом. Да к проклятым созданиям все, сейчас есть только дурманно‑пряный вкус, бьющие по разуму хриплые вскрики, жгущая меня заживо мощная дрожь в изогнувшемся великолепнейшей дугой чистого наслаждения любимом теле. Снежка еще вся содрогалась, а я стянул ее обратно и насадил на себя, скрипнув зубами от сжатий ее внутренних мышц. Загреб короткие пряди на затылке, сжал без жалости ягодицу и отпустил окончательно сжигающий изнутри лютый примитивный голод. Вбивался, натягивал на себя, упиваясь сначала моментом ее полной расслабленности после первого оргазма и собственной вседозволенности. Скалился и хрипел торжествующим монстром, ощутив острые импульсы боли, когда моя жемчужина стала царапаться и кусаться, разгоревшись от моих свирепых вторжений опять. Ослеп и задохнулся в пламени ее нового оргазма, и кончил сам, излив весь свой неимоверный кайф до капли в мою Снежку и огласив купальню протяжным рыком, что заметался между каменными стенами, которые многому были свидетелями, но вот такому – никогда.