Глава 19

Снежка спала, разметавшись по моим простыням цвета розового золота. Прекрасная обнаженная жемчужная драгоценность в самой подходящей для нее оправе – смятой от бурной страсти моей постели. Зацелованная, досыта накормленная изысканными деликатесами, заласканная, затраханная до изнеможения. Совершенство, сделать прекраснее которое могли только следы моего жадного обладания на перламутровой коже. Наклонившись, я еще раз глубоко втянул воздух у ее волос, не касаясь медленно провел носом до впадинки острых ключиц, вдохнул жадно между ее грудями с исцелованными сосками, вобрал аромат у ее впалого живота и у развилки бедер, ощутив почти сразу себя стремительно пьянеющим от вожделения. Оно не было уже подобно свирепому хищнику, что запрыгивает тебе на плечи и первым же укусом отрывает начисто башку, этот зверь немного утолил свой голод. Сейчас, пока. Потому что пришло время для мыслей и действий, направленных на то, чтобы сохранить для себя волшебный источник, этот самый голод пробуждающий и утоляющий. Поразительно. Особенно для меня, столько уже испробовшего и бездну времени назад пресытившегося. Начать снова чувствовать. А может, даже впервые. Бесценно! И первая паника, от того что это вдруг происходит со мной и не поддается управлению, вся вышла. Неизвестность и вероятность внезапной потери моей ка‑хог – вот что сейчас на первом плане. Каково думать, что потерял – я уже знаю, притворяться и делать невозмутимую мину, когда внутри все в лохмотья и в кровь, смысла больше не вижу. Но и что делать – не ведаю. Вдохнув последний раз у кожи Снежки, я заставил себя оторваться и, прикрыв ее покрывалом, быстро прошел в купальню, а потом оделся. Покидая покои, сомневался лишь мгновение – запирать ли мою жемчужину внутри или нет. Конечно, она может и психануть, сочтя это подтверждением своего статуса пленницы, но для меня она слишком ценна, чтобы рисковать и на самую малость. Тахейн Глифф сейчас не тот, что был до появления Эдны и установления ею своих порядков, но все равно полон опасных мест и обитателей для кого‑то, настолько мало знакомого с нашим миром. Паскудные монны моей расы уже не разгуливают тут, вытворяя что угодно, но ведь хватает и мужчин‑воинов. А для них моя ка‑хог без объявленного официального статуса может стать настолько соблазнительным лакомством, что могут рискнуть захватить или очаровать с помощью магии. И вряд ли Грегордиан одобрит залитые кровью и изгаженные останками коридоры своего дома, тем более сейчас, когда Эдна беременна и остро реагирует на такую ерунду. Поэтому в первую очередь я отправляюсь в храм, а потом к моему повелителю. В коридорах, ведущих к храму, и на лестнице, к нему нисходящей, я никого не встретил. Да уж, нечасто принято у фейри посещать сие место, не часто. Но с другой стороны, Дану ведь сотворила все вокруг нас и нас самих, так что обращаться к ней можно где угодно, и к чему тогда необходимость посещать определенное место преклонения? Да и дергать ее нытьем не принято. Фейри никогда не болели, если и случались мор или поветрия, то исключительно магически насланные, и с этим к гоетам, а не к Высшему существу. Просить о помощи в битвах тоже не имеет смысла. Слабакам Богиня помогать не станет, сильные в помощи не нуждаются. Благосостояния тоже каждый должен добиваться сам, а не выпрашивать. Короче, наша Мать и так дала нам очень много – долгую жизнь, безупречное здоровье, мощную регенерацию, магические способности, отсутствие давления дурацких нравственных принципов, как у тех же людей, так с какой стати она должна еще чем‑то там нам помогать. Опять же регулярных жертв наша Богиня не требовала никогда, ведь ничто не могло ей воспрепятствовать взять желаемое, лишь подчинения. Последний раз я посещал храм тогда, когда удовлетворял любопытство Эдны, в ту пору всего лишь любовницы архонта, насчет пантеона наших божеств. И с того времени ничего не изменилось. Чисто, безмолвно, пусто, лишь сизые дымки вечных курительниц вьются в воздухе и жмутся к барельефам на стенах, играя тенями и создавая иллюзию движения. Я пробежался взглядом по сценам, на них изображенным, и сразу же категорически отверг момент брачного обряда Дану и Бели. Учитывая, какие «чудные» отношения связывают этих вечных супругов, обращаться к Матери всего именно перед этим изображением будет глупостью с моей стороны. Прошелся вдоль стен и выбрал изображения торжества Дану от победы над каким‑то хтоническим громадным чудищем, некогда вроде как вторгшегося в наш мир, обстоятельств и подробностей чего не сохранилось ни в записях, ни в устных преданиях. Встал на колени, уложил ладони на подножие ее фигуры, а лбом уперся в каменные стопы. – Дану, Мать всего сущего, Создательница всего совершенного и прекрасного и Сокрушительница мерзкого и чуждого, твое творение обращается к тебе. Прошу, не сочти за дерзость мой зов, и приди ко мне. Разреши единожды никому недозволимое – спросить о планах твоих светлейших и получить ответ. Не меняя позы, довольно долго стоял, вслушиваясь в тишину вокруг и осторожно принюхиваясь – не появится ли признак изменения окружающего запаха. Ничего. Выдержав достаточную вроде бы паузу, чтобы не вызвать раздражения Богини, решился повторить свое обращение. – Дану, прекраснейшая и тысячеликая, Мать всего многообразия мира нашего, по твоему же образу сотворенного, нижайше прошу тебя явить мне хотя бы знак, что известит о твоих планах или даст мне указание, как действовать дальше. Никакого ощущения появления божественной мощи я не дождался и уже хотел подниматься, как услышал какое‑то бормотание и шуршание. Неужели кто‑то из жителей или гостей Тахейн Глиффа решил‑таки посетить храм одновременно со мной? Завертел головой, вставая, но никого не заметил. – Зовет‑зовет и все в пустоту… – сумел я разобрать в тихом бормотании, но не понять направление источника звука и даже – был ли голос мужским или женским. Он будто хаотично метался, цепляясь за барельефы и путаясь в них, меняя громкость и тональность, и неожиданно пробуждал тревожное покалывание вдоль всего позвоночника. – Кто здесь? Покажись! – приказал я. Я сам шутник еще тот конечно, но над собой потешаться позволять не склонен. Сокрушительный удар швырнул меня к стене, как невесомую щепку, вышибая дух и очевидно прозрачно намекая, что отдавать приказы в храме Богини – крайняя дерзость с моей стороны. – Зовет ту, что никогда не снисходит… никогда не жалеет… никогда не отвечает на вопросы… – продолжило бормотать со всех сторон, и я счел за благо не вскакивать пока и подождать, заодно и отдышаться. – Пришел потому что желаешь? Желаешь страстно? – Да, – решил ответить. – А ей нет дела! – громыхнуло так, что я уже почти ждал горячих струек крови из ушей. – Нет дела! Кто ты такой, чтобы посметь желать и спрашивать! Смеешь желать, так имей смелость и просить у того, кто слышит и поможет! – Какой ценой? – не стал мешкать с вопросом я, начав догадываться кто явился пообщаться со мной. – Жалкий слабак! Желаешь недостаточно сильно, если спрашиваешь о цене! – зашипело мне сразу в оба уха, перед лицом ворохнулось нечто огромно‑темное и вдруг исчезло. Это ощущалось настолько отчетливо, что даже в голове зазвенело от неожиданной пустоты. – Просто я не круглый дурак, чтобы связываться с тобой, Бели, – пробормотал я, поднимаясь с пола и скрипнув зубами. Пару ребер он мне кажется сломал. Судя по всему, отклика Дану я сегодня не дождусь. Не знаю, где и по каким делам ее носит, но уверен – если бы была хоть малейшая вероятность ее появления, этот божественный неудачник ни за что не решился бы сунуться ко мне с намеками на помощь в желаемом. Уже начав подниматься по лестнице из храмового зала, я оглянулся, и внутри противно колыхнулось, зашипев голосом Бели в разуме «Так уж невероятно, что ты воззовешь ко мне со всем смирением, когда иных способов просто не останется?» Может, и воззову. Получать желаемое, не взирая ни на что – вот какими ты нас сотворила, Мать всего. Есть в моей жизни существа, которых не предам ни за что, но наших демиургов среди них точно нет. Деспота я ожидаемо в этот час застал в зале приемов просителей, и выражение лица у него было тоже предсказуемо мрачнейшее. Уж чего Грегордиан на дух не переносил – так это любую рутину со всевозможными кляузами, просьбами о дозволении чего‑либо, или решением общих хозяйственных проблем, а также всевозможные политически выгодные расшаркивания с высокими гостями из столицы, через одного объявлявшими себя доверенными лицами Сиятельной четы. Свирепый дух нашего дини‑ши требовал сражений, борьбы, а не подобной мелочной суеты. Заметив меня, мой повелитель и друг просиял, еще не зная, что я его разочарую. – Я услышал вас, – рявкнул он двум торговцам саенской голубой солью, каждый из которых приводил доводы в пользу того, что именно он должен заполучить право на поставки со сниженной пограничной пошлиной, и изгоняюще нахмурился. Все же влияние Эдны на деспота бесспорно. Прежде он бы просто послал к проклятым созданиям обоих, не подумав выслушивать и минуты. – Ты хоть знаешь, сколько вот такого трижды клятого нытья и попрошайничества мне пришлось выслушать, изображая перед супругой и монной Илвой крайнюю занятость, друг мой? – проворчал Грегордиан, поднимаясь и потягиваясь с наслаждением мощного хищника, готового уже ломануться прочь. – И к сожалению, я пришел не для того, чтобы облегчить твои страдания, за что готов сразу же ощутить на себе всю силу твоего гнева. Я тут сейчас тоже как проситель, а не как твой помощник. – И что это значит? – мигом снова помрачнел архонт Приграничья. – Только не говори, что еще не готов отдать эту свою ка‑хог Эдне и Илве, как они требуют, и взять на себя все это нудное дварфово дерьмо с приемом просителей. Я исполнил его приказ и только молча развел руками. – Да какого проклятого создания, Алево! Ты серьезно? Что не так в этой полукровке, чтобы она стоила выноса мозга от моей жены и моих мучений в этой поганом зале? – В ней все настолько так, что я рискну просить тебя, мой повелитель, о большем. Большой пир, как принято в Тахейн Глиффе, на котором всем будет продемонстрировано, что Снежка отныне моя официальная любовница, и каждый рискнувший посягнуть на нее физически или магически будет, убит мною с крайней жестокостью. – А сама ка‑хог, конечно же, в курсе твоих планов и дала свое согласие? – подозрительно спросил Грегордиан. – Нет, – честно признался я. – А хотя бы в принципе согласие остаться с тобой и в нашем мире ты получил от нее? – Я над этим работаю. И еще кое‑что. Я рассказал ему все: и о поимке туата, и о внезапно открытом проходе в Завесе, и о том, что Богиня упорно игнорирует мои воззвания к ней, и о появлении Беленуса в храме с предложением крайне сомнительного свойства. И, само собой, о том, что в любую секунду все может измениться, я лишусь моей жемчужины, к чему не готов, и уж точно не собираюсь позволить кому‑то, даже целой супруге архонта, лишить меня и минуты времени, отпущенного нам со Снежкой. – Ты рехнулся, знаешь? – фыркнул деспот. – Безусловно, – не стал я отрицать очевидное. – Эдна будет в ярости и убьет тебя. Моими руками, заметь. – У меня есть мысль, как обезвредить твою супругу, Грегордиан, – улыбнулся я, понимая уже, что отказа не получу. – Ну‑ну. Учти, на защиту в моем лице даже не рассчитывай! Прикрыть спину в сражении с любым чудовищем – пожалуйста. Но не от моей разъяренной женщины. – Хорошо. – И всю эту рутину с указаниями по организации пира и развлечений на нем бери на себя. – Конечно, мой повелитель, – поклонился и направился к выходу. – Алево! – окликнул меня деспот. – Я переживу как‑нибудь отсутствие твоей помощи с этой нудятиной пока. Будь там, где быть должен и желаешь, друг мой. «И столько, сколько будет позволено свыше» не прозвучало в огромном зале. Уже десятилетия я был готов без раздумий отдать свою жизнь за этого дини‑ши. И сейчас я со всей отчетливостью вспомнил почему. – Благодарю, друг мой!