Глава 37

– Отец! – Ерин в своей излюбленной манере практически рухнул мне под ноги, приземляясь, и в лицо мне ударил поток воздуха с его ароматом. Мой сын давно уже почти взрослый мужчина, а мне все кажется, что пахнет он так же, как в тот первый день, когда я взял его на руки. – Мабон мой! – раскрыл я ему объятия и прижал к себе, ловя момент краткого облегчения от внутренней ноющей боли. Не в его силах меня от нее избавить полностью. Как бы я ни любил сына и ни радовался его возвращению невредимым из долгой разведывательной вылазки вдоль границ, куда его отправил наш повелитель, эта любовь и радость не могли закрыть зияющую дыру в моем сердце. За долгие прошедшие дни она, может, и перестала остро кровоточить, но меньше не стала. Я не знаю как, когда и почему так случилось, что ка‑хог перестала для меня быть прихотью, экзотичным сексуальным лакомством, а проросла мощным корнями в моей душе настолько глубоко, что потеря обернулась таким фатальным ущербом. Нет, я не умер на месте с ее исчезновением, конечно. Сначала буйствовал, потом… много всего. Искал, рассылая лазутчиков повсюду, взывал к обоим божествам, бесился, проклиная их и нарываясь на кару, объездил всех гоетов в государстве, выбросив целое состояние на их тщетные попытки разыскать след моей жемчужины магическими инструментами. Но ничто из этого не сработало, и я не узнал совершенно ничего о судьбе моей возлюбленной. Так что продолжал жить. Да. Жить продолжал, вот только пережить ее исчезновение так и не смог пока. – Мы так торопились вернуться в Тахейн Глифф, ведь первенец нашего повелителя должен вот‑вот родиться, а значит, грядут фееричные пиры и гуляния. – отстранившись, с широкой улыбкой сказал Ерин, складывая за спиной лазурные крылья. – Асраи из нашего отряда болтали, что лучшие вина скогге уже везут караванами, как и ингридиенты для изысканнейших блюд, а в Приграничье из Столицы отчалили целых два корабля самых искусных кадани, услуги которых деспот обещал щедро оплатить, дабы они доставляли радость всем его воинам в честь появления на свет его наследника. Действительно Эдна с Грегордианом уже неделю были, что называется на «низком старте», держа аж два артефакта Короткого пути под рукой, и три раза уже случались ложные переполохи. Это вроде как нормально у женщин на сносях. – Не так громко о последнем, сынок, – сумел‑таки выдавить я улыбку. – Не думаю, что супруга нашего повелителя будет рада это услышать. Поэтому всей компании элитных столичных куртизанок придется болтаться в море до тех пор, пока сама Эдна с супругом не отправятся в мир Младших рожать в лучшую людскую частную клинику, на чем категорично настояла вечная супруга архонта, а убраться кудесницы секса должны задолго до ее возвращения, чтобы и амбрэ всех разнузданных оргий выветрилось из замковых стен. – Не мне судить, но зря все же наш деспот отказался восстанавливать Фир Болг, пойдя на поводу у своей супруги, – нахмурился Ерин, направившись к столику в моих покоях и наливая себе в кубок вина. – Ну вот какое ей дело до того, что воины и гости могли чудно проводить там время с кадани, если архонт‑то делит постель исключительно с ней? Еще какие‑то месяцы назад я бы поддержал потомка и позубоскалил на эту тему, ностальгически воскрешая в воображении роскошное царство разврата и вседозволенности, что буквально сверкало драгоценным камнем посреди Тахейн Глиффа, и было разрушено тупыми драконами при налете. Круглые сутки прекраснейшие и искуснейшие во всех возможных оттенках похоти девы любых рас, все известные виды дурманов и вин, драгоценные интерьеры и специально оборудованные места для уединения или групповых развлечений повсюду. Но сейчас толком и вспомнить‑то хоть одну из тысяч проведенных там в утонченных или грязных (по настроению) утехах ночей не смог. А ведь это годы и годы моей жизни, что выцвели, размазались в лишенную подробностей массу, зато каждый проведенный час с моей Снежкой я помню настолько четко, что об эти картины режусь в кровь снова и снова. – У супруги нашего повелителя с Фир Болгом связаны не самые приятные воспоминания, так что это логично, – пробормотал, глянув через огромное окно в небо, что украло у меня любимую. – Отец? – Ерин обернулся ко мне так резко, что едва не расплескал вино. – Что‑то случилось? Ты как будто изменился. Он нахмурился еще сильнее, подошел ближе и принюхался, глядя мне в глаза на удивление пристально и тревожно, а не как обычно – лукаво и беспечно. – И от тебя пахнет… чем‑то тяжелым… горем? Фоеты – крылатая раса матери Ерина по большей части очень легкомысленны и почти не способны к сильным эмоциям, они их воспринимают как запахи. Поэтому, само собой, он учуял и дал определение моим чувствам. Да, пожалуй, это уже горе и есть. Ведь надежды у меня уже не осталось почти, ярость и протест утихли, разбились о безысходность и полное отсутствие хоть крохи знаний – что же с моей жемчужиной. Вот и осталось только топкое, как трясина болот самцов тару‑ушти, горе. То самое состояние полного бессилия, что превращает мужчину и воина в пустое место. – Да, сын мой, – только и кивнул я. – До нас доходили слухи, что ты объявлял какую‑то женщину своей официальной любовницей… Я не поверил. – Напрасно. – Твое горе – ее вина, получается? – Ни в коем случае, Ерин. Исключительно ее потеря. – Что за женщина она, что не только смогла пожелать покинуть тебя, но и не отпустить, уходя? – изумился сын, глядя на меня с неверием, будто все ждал, что я вот‑вот признаюсь в том, что подшутил над ним. – Не было на то ее желания, как и моего. – Но раз уж так вышло, то вскоре у тебя будет более чем достаточно возможностей утешиться? Думаю, среди тех кадани, что приплывут в Тахейн Глифф, окажется хотя бы одна, что развеет твою печаль, ну или ты можешь взять числом, – подмигнул мне сын. – Я‑то уж точно собираюсь отведать каждую. Громовой рык зверя деспота сотряс стены нашей башни, и мы, не сговариваясь, бросились в его покои. Влетев, обнаружили обнаженного Грегордиана, что пытался одеться, но одежда попросту рвалась от его дерганных движений, уже открытый портал и Эдну, что стояла, согнувшись и вцепившись в изножье кровати и странно дышала. – Что происходит? – спросил я у повелителя. – Я обратился из‑за запаха ее крови. – рыкнул деспот. – Случайно. – Дорогой, не мог бы ты чуточку поторопиться с одеванием? – вскинув голову, жалобно попросила его супруга. – Мне тут как бы немного больн… О‑о‑о‑ох, да твою же‑е‑еж!!! Повелитель Приграничья швырнул остатки рубахи и метнулся к жене. Подхватил на руки и, рявкнув «Ты тут за главного!», влетел практически в портал как был голышом. – И‑и‑и время веселья почти настало! – радостно осклабился Ерин, а мне подумалось, что может он и прав. Может, и настало время что‑то менять и как‑то и чем‑то замазать эту дыру в душе, хотя бы по поверхности. Но три дня спустя я, невесело усмехаясь, шел по коридорам Тахейн Глиффа, а та самая дыра все еще была на прежнем месте и в том же состоянии. Весть о том, что на свет появилась девочка сначала ошарашила всех, ведь никогда, за все время существования расы дини‑ши, у них не рождались дочери от женщин других рас, а потом и запустила такую хмельную и разбитную волну веселья, что как только древние стены устояли непонятно. Тонкий аромат, призванный сходу запускать в сознании мужчины неизбежное возбуждение, коснулся моего обоняния, а свернув за угол, я увидел ее. Монну Арею, она же Странствующая кадани и самая желанная женщина Сумеречного королевства на данный момент по мнению всех, кто с ней постель делил и только мечтал об этом, довольно часто бесплодно. Арея не была кадани, стяжающей богатство или же долго и придирчиво ищущей наилучшего отца для своего будущего ребенка, как подавляющее число других. Она жаждала исключительно удовольствий. Поэтому ее внимание нельзя было купить, лишь только привлечь, став объектом ее собственного вожделения. И, судя по обольстительной и предвкушающей улыбке, медленно расцветающей на ее губах, сегодня это я. – С момента приезда мне не удается уединиться с тобой, асраи Алево, – без обиняков начала она воркующим голосом, что рождал желание слушать его и слушать. – А меж тем, именно для того, чтобы испытать на себе столь превозносимое всеми твое искусство ублажения женщин, я и прибыла сюда. Арея шагнула ко мне и положила ладонь на грудь, давая позволение действовать. – У того, кто вынужден управлять Тахейн Глиффом в такой момент, очень много дел, прекрасная монна, – ответил ей, скользя взглядом по лицу и телу красавицы. Она действительно прекраснейшая женщина моей расы, пожалуй, никого прекрасней я не видел. Кому, как не такой, стать началом моего исцеления? – Поэтому я и решила встретить тебя у твоих покоев, чтобы уже наверняка. Пригласишь меня войти, асраи? И, надеюсь, я не буду разочарована. – Сначала докажи, что имеет смысл мне тебя приглашать и делать усилия по очарованию, – цинично ухмыльнувшись, я резко притянул ее к себе за талию и лишь чуть склонил голову, вынудив тянуться ради поцелуя. Мои губы знали что делать, делали это сотни тысяч раз, и Арея была реально искусна в том, чтобы заставить мужчину полыхать одним лишь поцелуем. Но знать и хотеть – не одно и то же. Уметь зажечь – не значит в этом преуспеть. И даже разрешить себе новую близость – не значит возжелать ее. Вместо возбуждения я ощутил разочарование, быстро обращающееся злостью. Вместо головокружительного вкуса женского рта – пепел на языке. Вместо заводящего аромата вожделеющей женщины в нос лез лишь дымный чуждый запах. Взбесившись на саботаж собственных тела и сознания, я разорвал поцелуй и грубо развернул Арею лицом к стене и толкнул, вынуждая опереться и прогнуться. Задрал юбку и рванул пояс. И тут же отшатнулся, когда золотистая полоска великолепной кожи буквально резанула мне по глазам. Золотистая, такого ценимого всеми оттенка, а не жемчужно‑белая. Отвернувшись, я пошел прочь и, ввалившись в двери своих покоев, захлопнул их, не слушая возмущенных возгласов не состоявшейся любовницы. Сделал два шага, запрокинул голову и заревел в потолок погруженных в темноту покоев. – Неужто тебя так раздосадовало мое самовольное вторжение, – прозвучал из купальни голос… Я остолбенел, потом затряс башкой, не в силах поверить, что слышу именно его. Голос моей жемчужины. Но звук заплескавшейся воды сорвал меня с места, и, влетев в купальню, я действительно увидел ее. Точно такую же, какой помнил в последний раз в этом месте: несравненное жемчужное великолепие на фоне теплого терракота чаши, заполненной прозрачнейшей водой. Замычав нечто нечленораздельное, я рухнул в воду прямо в одежде, подняв тучу брызг и сгреб мою Снежку. Вжал в себя, растирая ее хрупкое тело по своей груди, заполняя ее присутствием ту самую клятую дыру и начиная целовать куда попадал. Я не мог говорить, мне этого не нужно было, потому что в бездну знание как, откуда она тут. Она тут! Она… Шарахнулся я так резко, что, поскользнувшись, ушел с головой под воду. И, вынырнув, с ненавистью уставился в ярко‑синие глаза. Синие, а не цвета предрассветного сиреневого тумана. – Распознал все же, – неприятно растянулись любимые губы, и весь облик Дану изменился радикально, пусть и черты все те же. – Но как? Как распознал ты в облике любовницы не ее? Еще и столько дней спустя. Легко, божественная ты дрянь, решившая поиграть на моей боли. Я люблю мою Снежку, а не ее облик и черты. Ее саму, а не то, как она выглядит! И не любовницу – возлюбленную. Ярость обуяла меня настолько, что остановиться уже было невозможно, а умереть – больше не страшно. Метнувшись вперед, я сжал шею усмехающейся Богини и навалился всем телом, душа дрянь, хоть и со всей обреченностью понимая, что мне конец. – Отдай! Верни мне ее! Верни‑и‑и! – ревел я, сдавливая все сильнее и не понимая почему все еще жив. – Сдурел?! – стоявшая и взирающая на попытку ее убийства Богиня вдруг забилась и заколотила меня куда придется, отчаянно вырываясь. – Отпусти, придурок бешеный. Окончательно ошалевший от всего этого, я разжал пальцы, но не убрал руки, моргая сквозь невесть откуда взявшуюся в глазах почти непроглядную пелену и осознавая, ощущая, впитывая всем, чем был, что все изменилось. Мои руки касаются Снежки. Это – она. Теперь – она. – Слушай, даже если ты не скучал тут по мне, то не душить же в самом деле, – все так же сипловато возмутилась моя жемчужина. Я скользнул руками на ее плечи, толкнул к себе, обнимая осторожно, едва позволяя себе прижаться к ней, поверить, что могу. И все. Никакой сквозной дыры больше не существовало. Моя жемчужина вошла‑втекла в меня, заполнив все пустоты и изгнав боль без следа. – Я скучал, – ответил ей, вжимаясь лицом в макушку, что пахла правильно – моей спасенной жизнью. – И люблю.